часть 6.1
Накахара не боялся признать, что на самом деле сначала боялся Верлена. Если Рембо ещё относился к Чуе довольно мягко, то Поль в основном выглядел задумчиво, если не хмуро, и никаких эмоций ни к кому, кроме Артюра, не проявлял. Но сейчас Верлен единственный, кто так или иначе сможет понять Накахару.
— Здравствуйте, Рандо-сан, — Чуя слабо улыбается Артюру, который вышел его встретить, и проходит в чужую квартиру. — Верлен дома? — Всё же Накахара пришёл именно к нему.
— Я знал, что ты придёшь с ним поговорить, — Рембо кивнул и отвёл Накахару на кухню.
— Здравствуйте, Верлен-сан, — Чуя присел за стол и перед ним почти сразу же поставили чашку с чаем (Артюр использует чашки с чаем как грелки для рук, поэтому у него выработалась привычка делать всем чай). Поль только кивнул. Его чай уже был наполовину выпит.
Рембо молча покинул комнату, решив, что вдвоём им говорить будет комфортнее. Накахара замялся, хлебая чай. Верлен вздохнул, отставил свою чашку в сторону и глянул на Чую.
— Рассказывай.
*
— Ока-сан, почему мальчики, с которыми я вчера играл, говорят, что не знают меня? — у Коё сжалось сердце. У Осаму глаза были на мокром месте. Казалось, ещё чуть-чуть — и он разрыдается здесь же.
— Потому что ты путник, Осаму, — Озаки обняла Дазая, поглаживая по голове. И как объяснить шестилетнему ребёнку, почему все говорят ему, что впервые его видят? Коё впервые засомневалась в том, что справится с этим. Осаму выглядел несчастно. Даже если он не совсем понял, кто он и как это работает, то просто молча принял.
Озаки старалась, чтобы Дазай не обращал внимания на свою особенность. Но она видела, как Осаму брал её телефон и надолго заседал в интернете. Дазай изо дня в день по новой знакомился с детьми на улице, хотя сам уже знал о них всё. Коё могла бы подумать, что Осаму это не волнует, но она слышала как тот каждый раз вздыхает, каким грустным тот выглядит иногда, выходя на улицу.
— Ока-сан, неужели нет никакого способа, чтобы меня запомнили? — в какой-то день Дазай подошёл уже с этим вопросом.
— Нет, милый, совсем никакого, — Озаки вздохнула, борясь с желанием отвернуться, когда Осаму заметно погрустнел.
— Ты тоже путник, — Коё удивленно посмотрела на Дазая. Каким-то он казался слишком уж сообразительным в последнее время. — Поэтому мы живём вдвоём? Других мальчиков с площадки часто забирают отцы.
— Ты прав, — немного помедлив, всё же согласилась Озаки.
— Я тебя люблю, — Осаму смущённо опустил голову. Казалось, что эти слова стоили ему преодоления множества сомнений.
— Я тебя тоже, — Коё потрепала Дазая по голове. Она ни на секунду не сомневалась в любви сына к ней.
*
Тетрадку заполнила кривая хирогана. Иероглифы были по множеству раз перечёркнуты, переписаны, и разобрать половину из них было невозможно. Через час Осаму одиннадцать, но он всё ещё не спит, пытаясь выразить свои мысли в письменном виде. Озаки будет недовольна, если застанет Дазая неспящим. Но тот уверен, что если сейчас нигде не запишет то, что вертится у него в голове, то не сможет уснуть.
Осаму с ужасом ждёт свой день рождения. Ему не нравится этот праздник, он всегда празднует его только лишь с Коё, хотя другие дети зовут к себе кучу своих друзей и у них всегда много подарков. Дазай не знает, за что жизнь так несправедлива с ним, раз он не может даже просто отпраздновать свой день рождения как нормальный ребёнок. Осаму знает, что Озаки делает для него всё и даже больше, но разве не из-за неё он такой? А родись Дазай в другой семье, было бы всё по-другому? Был бы он нормальным, полноценным?
Вместе со вспыхнувшей злостью на Коё, Осаму чувствует жгучую вину. Она не виновата. Она ведь точно такая же, как и он, но она научилась жить с этим. А Дазай? Он продолжает жалеть себя, тогда как у него есть практически всё, чтобы быть счастливым даже с такой особенностью. Лист из тетради в итоге был нещадно вырван и скомкан, а Осаму покрался к комнате Коё. То, что крутилось в голове, Дазаю больше не мешало. Эти мысли он, кажется, и вовсе забыл. Кажется, когда Дазай аккуратно лёг рядом на кровати, Озаки не проснулась. Вернее, так показалось именно Осаму. Коё же только улыбнулась, зная, что её сын не спал до этого времени. Но пусть лучше Дазай думает, что Озаки не знает.
*
— Ока-сан, ты не видела мою тетрадь? — Дазай посмотрел уже везде в своей комнате, даже в тех углах, до которых раньше не мог добраться.
— Тетрадь? Она в кухне на столе, — Осаму не знал, стоит ли ему испугаться.
— Ты её читала?
— Нет, она просто упала, я не знала, куда положить, и отнесла на кухню.
Дазай поверил. Да и, с другой стороны, какая ему разница? Там не было ничего, что могло бы не понравиться Коё. Пусть на самом деле в ней было записано всё, о чём Осаму не смог бы сказать вслух. Может быть было бы даже полезно, прочитай Озаки всё это… Но она не воспользовалась возможностью. Дазай подумал, что ему повезло хотя бы в чём-то.
*
Со временем та несчастная тетрадь, полностью зачёркнутая и перечёркнутая, заполнилась причудливыми рассказами, в которых Осаму пытался выразить абсолютно всё, о чём думает. Коё хранила эту тетрадь как зеницу ока, спрятав у себя сразу же, как только Дазай перестал в ней писать. Озаки боялась отдать её сыну, который до этого не обращал внимания на пропажу своих сочинений. Коё думала, что это всё может полететь в мусор. Но на девятнадцатилетние тетрадь вернулась к Осаму. И первой мыслью, конечно же, стало выкинуть её, но Дазай так и не решился. Он отложил её в самый дальний ящик, закинул туда всякого хлама и надеялся забыть про неё.
Но теперь, когда мыслей вновь стало слишком много, Дазай достал это нечто. Между страниц были воткнуты и другие листы, тоже исписанные кривой хироганой, и Осаму взял первый такой лист, между срок просмотрев его содержание. Детский слог вызывал улыбку, но Дазай не был уверен, что сейчас сможет лучше. Однако спустя час или ещё больше (Осаму не засекал) между страниц был воткнут ещё один лист. Он отличался от всех остальных: Дазай писал кандзи, иероглифы стали ровнее, почти ничего не было зачёркнуто, а в верхнем углу стояла дата — 27 июня 20** год. Спустя кучу времени этот способ выражения чувств и мыслей всё такой же эффективный, на удивление. Хотя Осаму до последнего сомневался, что ему что-то поможет.
И всё же кое-что из этой тетради было убрано ещё дальше, чем сама тетрадь. Дазаю не хотелось вспоминать, о чём он думал в тот день.
*
Накахара поджал губы и задумался. Рассказывай? Прямо так сразу? А что Чуя, собственно, собрался рассказывать? Скорее всего, Верлен уже в курсе дела. И, видимо, поняв причину заминки, Поль вздохнул и заговорил сам:
— Когда я только узнал, что моя новая знакомая путник, то испытал довольно смешанные чувства. Одно из них — страх, — Накахара с энтузиазмом закивал. Это именно то, что он почувствовал.
— Но я ведь не должен бояться, так?
— Я не могу ставить тебе условия, что чувствовать ты должен, а что не должен.
— Но мне ведь нечего бояться. Я даже не вспомню его, когда он исчезнет, — Верлен неодобрительно покачал головой, но комментировать не стал. — И что делать с этим всем? Принять как должное?
— Ну, получается так. Ты захотел вычеркнуть этого человека из своей жизни, когда узнал? — Чуя отрицательно замотал головой, — Ну вот и получается, что, раз вычеркнуть ты его раньше времени не хочешь, просто прими как должное.
— На самом деле мне его жалко. Это, кажется, довольно сложно — вот так жить, — Накахара поморщился. Он бы никогда не смирился с такой особенностью, окажись на месте Дазая. Или это только кажется?
— Не жалей его только при нём же, многие этого не любят. А так да, с путниками судьба довольно несправедливо поступила. Но, думаю, что ему хорошо с тобой, и он будет тебе благодарен, что ты остался.
— Да, наверное, — Чуя кивнул, — Спасибо, что уделили время, я пойду, — Накахара поднялся из-за стола. Пожалуй, он получил всё, что хотел.
— Не останешься? Ты редко заходишь, Артюр волнуется, — Поль повернулся и глянул на дверь даже как-то чересчур нервно. — Только не говори ему, что я сказал, иначе он открутит мне голову. Как зовут хоть твоего путника? — Чуя на секунду даже выпал, услышав, что Осаму ему присвоили.
— Дазай, — Накахара слабо улыбнулся. С какого это момента мысли об Осаму вызывают у него улыбку?
— Что ж, отлично. Если вдруг понадоблюсь — пиши, — Чуя кивнул.
— Спасибо вам.