chapter 9: когда ты разобьешь

Тяжелое дыхание оседает на душе болезненным камнем, тянущим на дно. Юнхо прижимается губами к его шее, сдавливает пальцами плечи и насаживается с каждым разом все быстрее. Минги видит, как дрожат его бедра, как капли пота блестят в теплом свете свечи.

В подземельях всегда холодно, но с Юнхо особенно. 

Минги дрожит, но дрожь эта — смесь физического удовольствия и моральной боли, с которыми справиться невозможно. Каждый выдох, каждый громкий стон, каждый хлопок кожи о кожу — Минги путается в себе все больше. Дрожащими пальцами сжимает бедра Юнхо, замечая, как тот похудел с их последней встречи, сдавливает до боли, надеется, что оставит синяки, и давит-давит-давит, пока не слышит отчаянное «стой, больно».

Хорошо, что больно. Минги старается. 

В их близости есть что-то особенное — у этого момента нет названия, но Минги всегда кажется, что так они делают друг другу еще больнее, наслаждаясь каждой секундой. Юнхо становится честнее, едва ли не человечным, когда хмурится, опускаясь на член слишком рано, не желая тянуть с подготовкой. Он раздевается, не пряча метку, которую при других скрывает. Минги при нем тоже открыт больше, чем с другими, когда позволяет стягивать с себя мантию и рубашку, оголяя шрам. Юнхо, наверное, при виде него даже приятно, но спрашивать Минги не рискует, — не уверен, что готов услышать ответ. 

Юнхо на нем болезненно-худой, побледневший, мешки под глазами темные, и Минги отцепляет одну руку от бедра, чтобы ему под глазами пальцами надавить. Не ради боли — просто хочет убедиться, что Юнхо правда плох. Ведет ниже, сжимает щеки и рассматривает, как красивое от природы лицо уродуется. 

Наверное Минги сходит с ума. 

— Нравится знать, что мне плохо? — шепчет Юнхо, как только Минги опускает руку. 

— Да. 

Ему нет нужды врать — Юнхо ложь чувствует за версту. Кривится на услышанное и продолжает двигаться. Гнется, как кошка, весь пластичный и грациозный, будто танцор. Минги всегда казалось, что Юнхо подошли бы танцы. Его длинные ноги, тонкие руки, темные глаза, которые смотрели бы в чужие души. Маггловскому миру даже повезло, что Чон Юнхо родился в знатной семье магического мира, а другой презирает. 

Да. 

Юнхо в него вцепляется сильнее и двигаться перестает, будто обдумывает что-то, что от Минги ничего не оставит. Души у него давно нет, а тело помечено. 

Но Юнхо умный. 

А Минги слабый. 

Когда запястья касаются холодные пальцы, Минги только наблюдает. Не двигается и не моргает, ждет, что будет дальше. С бешено колотящимся сердцем догадывается, зная, что Юнхо может. Первое прикосновение языка мягко щечокет, второе — заставляет напрячься. 

Третье бьет в самое сердце. 

Язык ведет по вырезанным буквам, давит на огрубевшую кожу, заставляет задыхаться от воспоминаний и глушить в себе слезы. Физически Минги не больно — даже приятно, Юнхо все еще двигается на нем. В голове звук включенных кранов, бьющих водой, собственный крик и едкое «тому, кто мне дорог». Ценность в глазах Юнхо измеряется в удовольствии, а удовольствие для него — страдания для других. 

Минги позволяет себе опустить ментальные щиты, чтобы бросить в Юнхо знакомое «тварь», и едва ли не давится всхлипом, когда тот смеется. Громко, истерично. Сжимает Минги всем телом, пачкая живот, и смотрит в глаза. 

Показывает отрывки воспоминаний и того дня, как его хвалили, как чужая огромная змея ползла под столом к ногам и одобрительно шипела, смотря снизу вверх. 

Слизеринский Принц. Наследник знатного рода Чон. 

Победить его — непосильная задача. Минги с ней не справляется спустя годы, и от этого ненавидит сильнее, мечтает причинить боль и ужасается сам себе, потому что на Юнхо похожим становится. Впитывает в себя злобу и ненависть, забирает из Юнхо все то плохое, что в нем есть. 

А плохого в Чон Юнхо слишком много. 

В его красивом теле много уродства — оно течет по венам и впитано с молоком матери. Юнхо в этом уродстве родился, Юнхо в нем вырос, Юнхо в нем сладко живет. Он не умеет иначе и знать, как может быть еще, не хочет. Осуждать его невозможно — Минги со своими правилами в чужой мир явился. 

Юнхо над ним весь мокрый и будто потерянный, смотрит в глаза, но в чужих лишь пустота. Дрожит с каждой секундой все больше, пальцы сжимает сильнее, и Минги вдруг улыбается. Безумно и откровенно поломано, потому что Чон Юнхо в его руках впервые разбивается, сам того не осознавая. 

Потому что Сон Минги сходит с ума, с каждой секундой нахождения в чужом теле негатива больше впитывая. 

Впервые они меняются местами — впервые Минги сходить с ума не боится.