chapter 7: от взглядов

Его глаза — погружение во тьму. 

Минги рассматривает темный цвет, карий, но чаще едва ли не черный. На солнце у Юнхо глаза цвета меда, от него ощущение липкости на теле и засахаренной пленки прямо на коже. Абсолютно неуютно, но очень в его стиле. 

Иногда в них можно заметить вкрапления золота, реже — зеленого, временами — красного, но никогда добра. Чон Юнхо весь из себя холод, контролирует каждое движение, даже взглядом не выдавая себя, если не знать, куда смотреть. 

Если знать, то лучше бежать. Бежать так далеко, чтобы никогда не нашли, оставили в покое и забыли с концами. Минги почему-то не бежит, пусть и читать Юнхо научился. Игнорировать свои новоиспеченные таланты сложно, потому что Минги за недолгие пару недель семестра понял несколько вещей. 

Во-первых, Юнхо пользуется чарами, скрывая очевидные мешки под глазами из-за хронического недосыпа. Выцветшую метку на руки он тоже талантливо прячет, наводя палочку на руку. 

Во-вторых, Юнхо носит только черный цвет, добавляя лишь зеленые и белые драгоценные камни и серебро, соответствуя высшему обществу, в которое путь открыт лишь чистокровным. 

В-третьих, Юнхо делает все, чтобы Минги страдал, но это лишь догадки, иначе объяснить его поведение невозможно. 

Он думает об этом, рассматривая спящего рядом Юнхо. Ведет пальцами между бровей, едва ощутимо касается век и вспоминает его взгляд — откровенно взбешенный, — когда Юнхо влетел в покои Минги без приглашения, спустя сутки из них не выйдя. Он спит больше двенадцати часов, но винить его нельзя, на его лице очевидное истощение и слабое магическое поле, что Минги вводит в ступор. 

Юнхо к нему всегда тянется. Желает причинить боль, прикоснуться, прижаться губами к шее, сжать талию до синяков. Всегда лишь с целью заставить страдать. 

Только сейчас Юнхо странный. Спит рядом, руками и ногами нервно дергая, цепляется за одеяло и накрывается им с головой. Самый честный, каким никогда ни был. Минги понятия не имеет, что с ним таким делать. Бросить — не по-гриффиндорски, простить — не по-человечески. 

Он ему столько боли причинил, что не счесть, только Минги чувствует себя на распутье, не зная, куда деваться: с ума сходить в его руках или собственной тени бояться без него.  

С каждым днем Минги понимает себя все меньше — цепляется за себя из прошлого, думает, что сделал не так, почему он там, где оказался. Ответы жалят больнее вопросов, но Минги хочет знать правду. Болезненную, разъедающую душу. 

Правды Минги не боится. 

Он боится того, что еще Чон Юнхо с ним сделает своими тонкими пальцами и холодными глазами, в которых нет ничего живого. Знает, что причинит боль той самой рукой, где метка скрыта, а запонки на рубашке ценой в годовую зарплату профессора. 

Но спящий Юнхо другой. Он дергается весь, за подушку цепляется и сжимает ее так, что пальцы белеют. Минги их разжимает, позволяя впиваться в свои руки до боли, до тихого вскрика и отчаянного «ты делаешь мне больно». Если бы Юнхо не спал, Минги бы никогда не сказал этого вслух. 

Сейчас Минги говорит, когда Юнхо спит тринадцатый час в его постели, причиняет ему боль и выглядит таким потерянным и жалким, что хочется его утопить. Минги топит свою боль в том, что говорит. Тихо, едва слышно, будто секрет рассказывает, когда произносит жалкое «мое тело хочет тебя, но разум требует возмездия». 

Хочет сказать «я люблю тебя», но произносит «ты меня разрушил».

Хочет кричать «ты изуродовал меня», но получается лишь «спасибо, что жив».

Он говорит так много и так противоречиво, что сам путается, пока в горле не пересыхает. Давление на запястье становится болезненным до всхлипа, и хриплый ото сна голос делает финальный удар. 

— Ты жив, потому что с мертвыми не интересно. 

Минги хочется ударить его. Откровенно изувечить, заставить истекать кровью и выплевывать ее в лучших традициях маггловских фильмов, но он делает ровным счетом ничего, когда холодные пальцы свободной руки ведут по шраму. 

Грязнокровка. 

Однажды Минги хотел убежать — прямо из Хогвартса, не сдав экзамены и бросив вещи, потому что не знал, что делать, не представлял, как быть кем-либо в мире, где кровь важнее всего. Она такая же красная и густая, как и у чистокровных, но за свою Минги почему-то платит плотью. В тот день его словил Сан, сказав, что Чон Юнхо легкой победы не заслужил.

Больше Минги не убегал.

Только легче не становилось.

— Твои ментальные щиты такие сильные и плотные, — шепчет, смотря на шрам, — ах, Минги, ты так силен магически, но все еще—

— Замолчи, — вырывается. — Помолчи хотя бы немного. Я тебя не ненавижу, пусть и должен. Позволяю спать в своей постели, пусть ты и не заслужил даже крупицы поддержки. Подставляю запястье, которые ты тщательно пытаешься сломать. В тебе нет ничего от человека, Чон Юнхо, — делает глубокий вдох, — а во мне слишком много. 

— Красиво. 

Минги сглатывает и смотрит, как Юнхо улыбается едва заметно, ведет по шраму, будто вдавливает дерево палочки в кожу. Его улыбка искренняя — она выдает то, что в Юнхо кроется и сплетается темными линиями, делает его им. 

Бесчувственной змеей, чье сердце такое же холодное, как и пальцы, которые сжимают запястья Минги до синяков. 

Себя простить Минги никогда не сможет, а Юнхо прощения просить не будет вовсе.