chapter 18.

дни в запертой каморке при казармах у южных ворот для понда наравита потеряли всякий смысл. за стенами бушевал мир, который они когда-то отвоевали, но для него существовало только это тесное, пыльное пространство, наполненное удушающим ароматом цветов и терпким привкусом крови. наравит не знал, сколько времени прошло с того дня, как он заперся, но каждый вдох давался ему с невероятным трудом.

тело понда было покрыто иссохшими цветами: алые лепестки роз и белые чешуйки лилий устилали кровать, пол, лежали на его одежде. из его груди стебли разрастались, переплетаясь в тугой, колючий клубок, который давил на сердце и легкие. кашель был постоянным, вырываясь из горла хриплым, раздирающим свистом, и каждый раз на ладонь опускался свежий, окровавленный бутон. наравит не искал лекарства. каждый цветок, каждый спазм, каждая капля крови были для него лишь подтверждением той связи, которую он так поздно осознал.

он почти не спал. боль была непрерывной, и каждое движение вызывало новый приступ удушья. но когда, обессиленный, понд все же проваливался в тяжелое забытье, наступало единственное время покоя.

каждую ночь, стоит его сознанию погрузиться во мрак, к нему приходил дух пхувина.

призрачный силуэт танга появлялся из темноты запертой каморки, и его легкое, слепящее сияние разгоняло мрак. пхувин был все тем же: в черном камзоле, с привычным железным веером в руке, но его взгляд был полон той бесконечной, неземной нежности, которой понд так жаждал при жизни танга. вокруг них всегда кружилась метель из алых и белых лепестков, но в этом сне они не приносили боли.

призрак пхувина бесшумно опускался рядом на койку. его прохладная ладонь ложилась на грудь понда, прямо на то место, где наяву разрастались колючие стебли. во сне от этого прикосновения боль отступала, оставляя лишь глубокое, успокаивающее онемение.

– ты опять не спал, нара, – призрак пхувина тихо произносил, его голос был таким же мягким и нежным, как в их последние часы на крыльце. от этого голоса, от этого прикосновения, сердце понда начинало биться ровнее и спокойнее.

– я ждал тебя, пхувин, – понд во сне обнимал призрака, прижимаясь к его плечу, чувствуя, что танг пахнет не сыростью и кровью, а чистым морским озоном и свежими розами. в этих объятиях понд находил покой, которого ему так не хватало наяву.

призрак пхувина нежно гладил его волосы, оставлял легкие, невесомые поцелуи на лбу. во сне понд забывал обо всем: о своей вине, о своей болезни, о запертой каморке и о мире, который он оставил позади. существовали только они вдвоем, связанные вечным танцем лепестков.

– скоро ты придешь ко мне по-настоящему, нара, – призрак пхувина тихо проговаривал каждый раз перед рассветом, когда его сияние начинало бледнеть. – больше нет ошибок. теперь мы связаны навечно.

понд просыпался каждое утро от нового жестокого приступа кашля, выплевывая на подушку целый распустившийся бутон алой розы, густо вымазанный в его собственной крови. его тело было покрыто иссохшими цветами, а силы таяли с каждым часом. но, сжимая эти окровавленные бутоны в кулаке, прижимая их к губам, понд улыбался сквозь боль. он ждал следующей ночи. наравит угасал в своей запертой каморке, но в его глазах горел счастливый, безумный огонь. дух пхувина приходил к нему каждую ночь, укладывался рядом на постель, обнимал его своими бессмертными призрачными руками и убаюкивал под шелест осыпающихся лепестков. он был абсолютно счастлив.

за заколоченной дверью каморки время окончательно потеряло свой ход.

в узком каменном коридоре казарм у южных ворот сутками дежурили лина, нани и скай. сладковатый, тяжелый дух свежесрезанных алых роз и завядших белых лилий, густо перемешанный с металлическим запахом крови, стал настолько плотным, что просачивался сквозь дубовые щели и заставлял кружиться голову каждому, кто подходил к двери.

лина, как целительница травников, первой разгадала эту страшную тайну. она стояла у запертой створки, опустив голову и едва сдерживая слезы. девушка наконец поняла, от какого невидимого пламени сгорел пхувин на далеком побережье и почему наравит с такой фанатичной обреченностью заперся от всего мира. это была ханахаки — древняя болезнь растоптанного сердца, от которой не существовало отваров, кроме взаимности.

– наравит... – лина тихо позвала, прижавшись лбом к прохладному дереву двери, – пропусти меня... позволь хотя бы облегчить твое дыхание. тебе не обязательно уходить так же, как ушел он...

за дверью ответом ей была лишь мертвая тишина, сменившаяся глухим, раздирающим сухим кашлем.

внутри каморки понд едва мог шевельнуться. голос сестры и тревожные шаги нани доносились до него словно сквозь толщу глубокой речной воды. наравит лежал на полу среди целых россыпей окровавленных темно-красных лепестков и белоснежных чешуек. каждое сокращение легких давалось с диким трудом: стебли роз, густо усыпанные стальными шипами, оплели его ребра, а корни лилий намертво впились в сердце.

но на его бледном, исхудавшем лице не было страха. наравит отказывался от помощи, потому что не хотел излечения. для него эти колючие цветы внутри были единственным физическим доказательством того, что пхувин не исчез навсегда. каждая капля крови, каждый выплюнутый алый бутон приближали его к тому единственному часу, ради которого он продолжал дышать.

когда за заколоченным досками окном окончательно угасал дневной свет и каморку накрывала полная темнота, физический мир отступал.

понд закрывал воспаленные глаза и мгновенно проваливался в теплое, слепящее забытье.

там, на границе между жизнью и призрачным миром, на прохладной веранде у бушующего океана, его всегда ждал пхувин. дух танга опускался рядом на колени, бережно подхватывал слабеющего понда на руки и прижимал к своей груди. в этом сне от прикосновения прохладных пальцев пхувина дикая боль под ребрами наравита мгновенно утихала, уступая место невесомой легкости.

– ты снова слушаешь их за дверью, нара? – призрак пхувина тихо шептал, наклоняясь к его уху и ласково зарываясь пальцами в его растрепанные волосы. от него пахло мокрой хвоей, солью и живыми розами.

– я их не слышу, пхувин... – нара во сне уткнулся носом в его шею, крепко обнимая призрака руками, боясь разжать пальцы хотя бы на секунду. – я слышу только тебя... и этот шум моря.

– они не могут забрать тебя у меня, – дух танга ответил с едва заметной, защищающей улыбкой, расправляя за их спинами покров из алых и белых лепестков. – твои шипы проросли слишком глубоко. ты остаешься со мной.

призрак наклонялся и накрывал губы понда долгим, нежным поцелуем, вымывая из его памяти остатки страданий, холода и вины.

каждое утро наравит приходил в себя на промерзших досках пола от нового приступа удушья, выплевывая свежие окровавленные бутоны, но его взгляду больше не ведома была слабость. он лежал среди цветов, ослабевший, неспособный подняться, но полностью счастливый. наравит знал: день снова пройдет в тишине и сухих позывах кашля, но когда на город опустится ночь, пхувин снова откроет для него двери в их вечный, никем не потревоженный мир.

за стенами запертого склепа весна постепенно сменяла зимние холода. в городе, омытом теплыми дождями, зацветали сады, а по центральным улицам разносился шум мирной, суетливой жизни. но для казарм у южных ворот время словно оставило свой бег.

прямо перед выбитой дубовой створкой, за которой нани закрепил временную загородку, лина каждый день оставляла свежие чаши с чистой водой и травяными настоями. понд не прикасался к ним, но сестра продолжала приходить. скай и нани поочередно несли молчаливую службу у порога, охраняя тяжелый покой наравита и не подпуская к помещению посторонних. они понимали: то, что происходило в этой темноте, было личным крестным путем бывшей «лилии», его добровольным искуплением.

внутри каморки пол превратился в настоящую усыпальницу из цветов.

сухие и свежие алые лепестки роз, глубокие темно-бордовые бутоны с острыми, прочными шипами и гибкие белоснежные чешуйки лилий укрывали промерзшие доски толстым слоем. понд почти не вставал с деревянной койки. его физическое тело ослабело до предела: исхудавшие руки с трудом могли поднять пиалу, дыхание сделалось поверхностным и свистящим, а каждый сухой спазм выбивал из легких новые, вымазанные в горячей алой крови соцветия.

но эта невыносимая мука под ребрами не ломала его. напротив, каждый раз, когда колючие стебли сжимали сердце, понд сухими, вымазанными в кровью пальцами сжимал свежевыплюнутый бутон розы, прижимал его к губам и глухо, почти беззвучно смеялся. боль напоминала ему о том, что он все еще чувствует, что связь с пхувином не разорвана, а шипы в его груди — это единственная реальность, которую у него никто не сможет отнять.

когда на город опускались сумерки и последний лучик солнца гас за досками окна, наравит со слабым, облегченным выдохом прикрывал глаза.

физический мир растворялся. удушливый запах крови и давящие стены каморки исчезали, уступая место безбрежному предрассветному туману над бушующим океаном.

в его снах они снова стояли на высоком черном утесе, у самого края веранды.

призрак пхувина встречал его каждый раз. в его образе больше не было ни капли той болезненной смертельной бледности, что мучила танга в его последние дни. на нем сидел безупречный черный камзол, воротник скрывал шею, а в руках привычно покоился железный веер. призрак делал шаг навстречу, подхватывал слабеющего наравита за талию и бережно прижимал к своей груди, защищая от холодного морского ветра.

– ты снова терзаешь себя, нара, – призрак пхувина тихо шептал, проводя прохладной ладонью по его щеке и сдувая алые лепестки с его плеч. – зачем ты держишься за эту боль?

– потерять эту боль — значит потерять тебя... – наравит во сне уткнулся носом в его шею, судорожно впиваясь пальцами в ткань его плаща и впитывая чистый аромат озона, роз и мокрого камыша. – я больше никогда не отпущу тебя, пхувин. ни за что.

– тебе и не нужно меня отпускать, – дух танга едва заметно улыбнулся, слегка качнув головой, и с сухим, привычным щелчком раскрыл перед ними свой железный веер. – ты сам вырастил наш сад внутри себя. теперь мы переплетены навечно, нара.

во сне наравит не чувствовал кашля. он чувствовал лишь глубокую, ослепляющую нежность и ледяные губы пхувина, накрывавшие его собственные в долгом, исцеляющем поцелуе. в этих объятиях растворялись все прошлые ошибки, все жестокие слова и все года одиночества.

утро неизменно возвращало наравита в суровую реальность — к очередному удушливому приступу, к свежим окровавленным бутонам на подушке и к тихим шагам лины за дверью. но понд лишь бережно убирал сорванные цветы к своему сердцу, ложился на бок и замирал, глядя на тень от заколоченного окна и с замиранием сердца ожидая наступления следующей ночи.

лето принесло в город сухой, палящий зной. наглухо заколоченные доски единственного окна в каморке южных ворот больше не пропускали зимний мороз, но внутри помещения царила прохлада, рожденная непостижимой магией распустившегося сада.

запах алых роз и белых лилий, перемешанный со сладковатым ароматом озона и крови, стал неотъемлемой частью этих казарм. стражники, проходившие по коридору, невольно понижали голос, а нани лично следил за тем, чтобы у временной загородки перед дверью всегда стояла тишина. лина продолжала каждый день приносить к порогу свежую воду и сухие чистые ткани, зная, что ее брат не сделает и шага наружу, но отказавшись оставить его одного в этой темноте.

друзья понимали: медицина и слова здесь бессильны. наравит не умирал в привычном смысле — он существовал на самой грани между жизнью и призрачным миром, удерживаемый лихорадочной верой и смертоносными цветами, проросшими сквозь его ребра.

внутри комнаты наравит практически не двигался.

его тело стало невесомым, тонким, словно выточенным из прозрачного фарфора. он лежал на диванчике среди гор осыпавшихся темно-красных лепестков, которые покрывали всё вокруг тугим, мягким ковром. грудная клетка под темным кафтаном едва заметно поднималась, издавая сухой, тихий звук. каждая попытка сделать глубокий вдох отзывалась под ребрами тупой, знакомой болью — шипы роз и корни лилий надежно сжимали его сердце, не позволяя ему остыть, но и не отдавая его смерти.

в редкие минуты пробуждения понд медленно, с трудом нащупывал на груди свежевыплюнутый алый бутон. пальцы, испачканные запекшейся кровью, сжимали бархатные лепестки, подносили их к сухим губам. наравит слабо улыбался в темноту комнаты. эта острая боль была его наградой, его доказательством того, что пхувин слышит его и остается рядом.

но как только дневной свет окончательно угасал за щелями заколоченного окна, наравит снова прикрывал глаза и с облегчением отпускал реальность.

сон встречал его задерживающим дыхание теплом и шумом далекого океана.

во сне туман над черным утесом рассеивался, уступая место ярким звездопадам над бесконечной гладью моря. на веранде деревянного дома пхувин ждал его всегда. дух танга опускался на колени рядом с пондом, укладывал его голову себе на колени и прохладными, невесомыми пальцами гладил его растрепанные волосы.

– ты снова не пил воду, которую принесла лина, – пхувин тихо шептал, наклоняясь к его лицу. в его голосе проскальзывала та самая строгая, но глубокая забота, которую танг скрывал при жизни.

– мне не нужна их вода, пхувин... – наравит во сне с трудом поднимал руку, касаясь призрачной щеки танга и чувствуя под пальцами прохладную, гладкую кожу. – мне нужен только ты. скажи, что ты не исчезнешь, когда придет утро...

– я никуда не исчезну, нара, – пхувин едва заметно улыбался, переплетая свои пальцы с пальцами понда. в правой руке танга с привычным стальным звоном раскрылся железный веер, но его лезвия больше не несли угрозы — они лишь отражали свет далеких звезд. – ты сам приковал меня к себе своими шипами. пока эти цветы цветут в твоей груди, я буду встречать тебя каждую ночь.

пхувин наклонялся еще ниже, касаясь губ понда в бесконечно долгом, исцеляющем поцелуе. в этом призрачном объятии растворялись все прошлые обиды, вся невыносимая вина и страшная глупость слова «ошибка». наравит чувствовал, как сила духа пхувина переливается в него, поддерживая слабое биение его сердца наяву и не давая цветущему саду окончательно разорвать его легкие.

утро снова возвращало понда в промерзшую темноту запертой каморки — к сдавленному кашлю, к алой крови на пальцах и к шуршанию лепестков под спиной. но наравит больше не чувствовал себя одиноким или сломленным. он лежал в тишине среди окровавленных роз и лилий, бережно прижимая к груди свежие бутоны, и с абсолютным, безграничным счастьем в душе ждал наступления следующей ночи, когда пхувин снова откроет перед ним двери в их вечный, нерушимый мир.