chapter 17

деревянный дом на краю обрыва опустел. утреннее солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая бескрайнюю гладь океана в нежные пастельные тона, но в окнах дома больше не отражалось ни одного живого огонька. веранда, мокрая от ночного прибоя, оставалась нетронутой. на ее досках не было ни отпечатков обуви, ни следов борьбы. лишь соленый ветер беззвучно перекатывал сухие водоросли, а внизу с привычным рокотом бились о черные скалы седые волны, навсегда скрывшие свою тайну.

время шло. в городе, освобожденном от оков кастовой системы, жизнь била ключом. новые законы работали, торговые пути процветали, а люди жили без страха. казалось, прошлое окончательно стерлось из памяти, но для тех, кто стоял у истоков этой новой эры, отсутствие пхувина танга ощущалось как незаживающая рана.

нани, возглавивший городскую стражу, работал с двойным усердием, пытаясь заполнить пустоту, оставленную его другом. он ни с кем не делился своими мыслями, но его взгляд, всегда острый и настороженный, теперь часто устремлялся на восток, туда, где за дальними горными хребтами простирались бескрайние просторы дикого побережья. нани не верил в то, что пхувин просто "сложил оружие". он знал своего друга слишком хорошо, чтобы принять такую правду.

скай, занявший место верховного защитника внешних застав, также чувствовал тяжесть утраты. он часто приходил в общий дом, где теперь жила только лина, и подолгу сидел у окна, глядя на пустую улицу. в его глазах читалась смесь грусти и недоумения. скай не мог понять, почему пхувин ушел, не попрощавшись, не оставив ни единого слова, и почему он так упорно отказывался от помощи, когда было ясно, что его здоровье ухудшалось.

лина, погруженная в работу в городской лечебнице, также переживала исчезновение пхувина. она не могла забыть тот день, когда танг с такой нечеловеческой жестокостью отверг ее целебный отвар. девушка чувствовала себя беспомощной, не сумев помочь человеку, который спас её из рабства. теперь лина с удвоенным рвеем изучала древние свитки травников, надеясь найти хоть какое-то описание болезни, которая так тихо и незаметно забрала силы её защитника.

понд наравит страдал больше всех. его кабинет в ратуше стал для него настоящей тюрьмой, а кипы бумаг, которые он разбирал без передышки, – стенами этой клетки. ему не давали покоя собственные слова: «это была ошибка. огромная ошибка». эти слова, произнесенные в предрассветной полутьме, теперь казались не просто глупой трусостью, а страшным приговором, который он сам вынес человеку, подарившему ему свободу.

понд отказывался верить в то, что пхувин мертв. он цеплялся за любую, даже самую призрачную надежду. его поиски продолжались, хоть и стали еще более скрытными и отчаянными. он тайно отправлял своих людей по всем направлениям, тратил личные сбережения на самых искусных следопытов, но все возвращались ни с чем.

наравит проводил бессонные ночи в пустой комнате пхувина в казармах. он сидел в кресле у окна, откуда танг когда-то наблюдал за городом, и часами смотрел на опустевший плац. в его руках всегда была черная флейта, которую он сжимал до боли в пальцах. он вспоминал каждое слово пхувина, каждый жест, каждый взгляд, пытаясь найти хоть какой-то ключ, хоть какую-то зацепку, которая могла бы привести его к другу.

понд чувствовал, что совершил самую страшную ошибку в своей жизни — ошибку, которую нельзя было исправить никакими законами, никакими договорами и никакими слезами. он оттолкнул человека, которому был всем обязан, человека, который, как он теперь понимал, значил для него гораздо больше, чем просто "боевой товарищ". и теперь он был обречен жить в мире, который построил пхувин, но без самого пхувина. это было его наказание — вечная вина и вечная тоска по человеку, которого он сам загнал в одиночество.

город продолжал расти, становиться сильнее и прекраснее. но для понда наравита он всегда оставался городом, в котором он потерял того, кто был для него истинной "розой", ушедшей в безбрежную морскую даль. и каждый раз, когда над площадью разносился смех, понд чувствовал невыносимую тяжесть в груди, понимая, что этот смех звучит в мире, где пхувина танга больше нет.

в ту ночь над городом бушевала непрерывная зимняя вьюга. морозный ветер выл в трубах ратуши, засыпая подоконники белой ледяной крупой.

понд спал прямо за рабочим столом в бывшей каморке пхувина у южных ворот. усталость, выжигающая виной тревога и месяцы безнадежных поисков довели бытование аристократа до предела. наравит заснул, положив голову на сложенные руки, а рядом на пожелтевших отчетах покоилась его черная флейта.

и тогда пришел сон.

наравит оказался на незнакомом, высокогорном обрыве над шумным, неспокойным океаном. вокруг не было снега — только сизый предрассветный туман, соленый штормовой ветер и черные скалы, о которые с грохотом разбивались седые волны.

в центре веранды маленького деревянного дома стоял пхувин.

он был не таким, каким понд запомнил его в их последнюю встречу — не смертельно бледным, истощенным и отстраненным. на танге сидел его привычный черный камзол, за спиной развевался плащ, а в правой руке он держал свой железный веер. однако от его фигуры исходило тихое, невесомое и слепящее свечение, а в воздухе вокруг него закружилась метель из темно-красных бархатных лепестков.

– пхувин... – наравит прошептал во сне, сделав шаг вперед и протягивая к нему дрожащие руки. – прости меня... пожалуйста, вернись.

призрак пхувина медленно повернулся к нему. на его бледном лице не было ни ярости, ни затаенной обиды, ни боли. в его глазах висела бесконечная, светлая и печальная тишина.

пхувин не произнес ни слова. он просто подошел к наравиту — бесшумно, словно скользя над досками веранды. призрак поднял здоровую руку и опустил ладонь прямо на грудь понда, туда, где за ребрами билось отчаявшееся, разрывающееся от тоски сердце аристократа.

пальцы пхувина прошли сквозь ткань кафтана, оставив в самом центре грудины обжигающий, прохладный следок — словно в плот намертво вонзился стальной шип.

пхувин едва заметно улыбнулся, слегка качнув головой, и с тихим, сухим щелчком раскрыл свой железный веер. в следующую секунду его силуэт распался на тысячи алых лепестков роз и слепяще-белых чешуек лилий, которые подхватил океанский ветер и унес прочь в темную гладь моря.

понд с диким, задыхающимся криком выскочил из сна.

он подскочил за столом, судорожно хватая ртом воздух. в каморке висела полутьма, за окном завывала метель, но наравит не мог сделать даже полувдоха.

прямо за грудиной, в том самом месте, где во сне касалась рука пхувина, вспыхнула дикая, ноющая и колючая тяжесть. спазм сокрушительной силой сжал его легкие. в горле поднималась горячая, удушливая волна сладковатого зуда, а во рту появился стойкий, узнаваемый привкус сочной зелени, ядовитого сока и свежей крови.

понд согнулся пополам, свалившись с кресла на колени у стола.

приступ кашля накрыл его мгновенно. это был тяжелый, разрывающий плоть кашель, от которого ребра трещали, а из глаз выбивало слезы. наравит судорожно зажал рот обеими ладонями, корчась на промерзшем полу каморки.

когда спазм наконец стих, наравит тяжело и прерывисто задышал, роняя дрожащие руки на пожелтевшие бумаги.

на его бледных ладонях, вымазанных в капельках алой крови, лежали два свежих, совершенно целых лепестка.

один из них был темно-красным, бархатным лепестком розы, а второй — слепяще-белым, острым лепестком лилии. от них исходил дурманящий, концентрированный аромат цветов и соленого морского ветра.

понд смотрел на эти лепестки, и из его глаз по щекам медленно потекли обжигающие слезы.

до него наконец дошло всё. это не сон был предупреждением — это его собственное запоздалое, растоптанное и осознанное слишком поздно чувство любви к пхувину пустило смертоносные корни в его легких. роза, которую он оттолкнул, вернулась к нему ядовитыми шипами.

понд не стал звать на помощь. он не побежал к травникам и не стал искать лекарство. наравит осторожно прижал окровавленные лепестки к своим губам, затем опустил их на грудь, прямо над сердцем, и слабо, горько улыбнулся. теперь он был намертво связан с пхувином той же самой болью. и эта медленная, цветущая под ребрами смерть стала для наравита единственной, долгожданной наградой и единственным способом быть рядом с тем, кого он так беспощадно потерял.

понд не ушел из города. вместо этого он заперся от всего мира в том самом месте, где когда-то держал свою последнюю оборону пхувин — в тесной, холодной каморке при казармах у южных ворот.

наравит повернул тяжелый железный засов изнутри, заколотил единственное окно плотными досками и выбросил ключ в щель под полом. он отрезал себя от всех: на отчаянные стуки лины, на суровые требования нани и просьбы ская отпереть дверь он отвечал лишь полной, мертвой тишиной. бывший аристократ превратил эту комнату в свой добровольный склеп.

в темноте запертого пространства болезнь развивалась с ужасающей, неотвратимой скоростью.

каждый вдох давался наравиту с жестоким боем. стебли роз, густо усыпанные стальными шипами, оплели его легкие и бронхи, а белые корни лилий сжимали сердце все туже. понд корчился на промерзших досках пола, заходясь удушливым, рваным кашлем. каменный пол каморки быстро заполнился окровавленными темно-красными лепестками, стеблями и чешуйками лилий. в воздухе стоял концентрированный, удушающий аромат цветов, крови и озона.

но наравит не искал спасения. напротив, он жаждал этой боли, потому что только ночи, приносившие лихорадочный забытье, давали ему то, ради чего он продолжал дышать.

каждую ночь, стоит понду закрыть глаза и провалиться в тяжелый сон, к нему пришел дух пхувина.

призрачный силуэт танга появлялся прямо из полумрака запертой комнаты. на нем был тот самый черный камзол, воротник которого скрывал шею, а в правой руке покоился привычный железный веер. от фигуры пхувина исходил мягкий, слепящий свет, а во сне вокруг них кружилась метель из алых и белых лепестков. дух не выражал гнева и не проклинал наравита за его прошлое предательство — его взгляд оставался чистым, глубоким и полон печальной, неземной верности.

– ты вернулся... – понд во сне прошептал, протягивая к нему слабеющие, дрожащие руки, – не уходи больше, пхувин...

– я всегда был здесь, нара – призрак пхувина едва слышно ответил, делая шаг к кровати и опускаю свою прохладную ладонь прямо на грудь наравита – ты сам поселил мои шипы в своем сердце.

пхувин во сне наклонялся ниже, его призрачные пальцы нежно зарывались в растрепанные волосы понда, а ледяные губы касались его горячего лба. призрак смотрел, как прорастают корни в груди наравита, и в этом взгляде висела не месть, а абсолютное, мистическое разделение одной судьбы на двоих.

– я так виноват перед тобой... – понд во сне задыхался от слез, прижимаясь лицом к призрачной ладони танга – мое слово про «ошибку»... оно убило тебя...

– больше нет ошибок, нара – призрак пхувина тихо проговорил, расправляя за его спиной видимый только им двоим покров из черных стеблей – теперь мы связаны навечно.

каждое утро понд просыпался от нового жестокого приступа, выплевывая на подушку целый распустившийся бутон алой розы, густо вымазанный в алой крови. но он сжимал эти бутоны в кулаке, прижимал их к губам и улыбался сквозь боль.

он ждал следующего вечера. наравит угасал в своей запертой каморке, лишенный сил подняться с кровати, полностью покрытый пропитанными кровью цветами, но в его глазах горел счастливый, безумный огонь. дух пхувина приходил к нему каждую ночь, укладывался рядом на постель, обнимал его своими бессмертными призрачными руками и убаюкивал под шелест осыпающихся лепестков.

понд наравит медленно умирал от той же самой болезни отвергнутого сердца, но в своей запертой от всего мира темноте он был абсолютно счастлив — ведь в этих снах танг больше никогда не оставлял его одного.