chapter 15.

зима окончательно укрыла город тяжелым, белым саваном. первый плотный снег занес гранитные плиты площади, засыпал сосновые ветви у подножия стен и превратил реку в темную, неторопливо парящую на морозе артерию. на улицах зажглись праздничные зимние фонари, но для пхувина этот белый покров стал лишь еще одной декорацией к собственному медленному угасанию.

болезнь перешла в ту стадию, когда скрывать ее становилось почти невыносимо.

цветы внутри танга больше не ограничивались отдельными бутонами. стебли роз, налитые ядовитым соком и покрытые заскорузлыми, острыми шипами, оплели его легкие и бронхи тугой, прочной сетью. каждый вдох давался с боем: грудная клетка налилась свинцовой, колющей тяжестью, а приступы кашля вырывались из горла сухими, разрывающими плоть спазмами. во рту вошло в привычку держать горький, металлический привкус крови, а от самого пхувина — сколько бы он ни мылся ледяной водой — начал исходить тонкий, стойкий запах свежесрезанных алых роз и завядших белых лилий.

но он продолжал стоять.

пхувин приходил на плац у южных ворот первым и уходил последним. он затягивал ремни камзола туже, чтобы скрыть исхудавшую талию, надевал плотный шарф под самый подбородок и лично проверял каждый пост. в его движениях появилась отстраненная, пугающая грация. танг работал с яростным, обреченным упорством человека, который точно знал, сколько дней ему осталось, и стремился завершить все дела до того, как его дыхание остановится навсегда.

он методично приводил в порядок документацию стражи, передавал нани схемы ночных обходов и лично дорабатывал с мастерами-ремесленниками чертежи внешних заграждений. пхувин делал всё, чтобы созданный ими свободный город мог функционировать идеальным образом и без его участия.

понд в это время находился на противоположном конце города — в главном здании ратуши.

наравит погрузился в работу с головой, пытаясь завалить себя делами, договорами и дипломатическими депешами. но пустая каморка пхувина в казармах и его наглухо закрытая дверь оставались для понда невидимым, непрерывным упреком. бывший аристократ всё еще не смог разобраться в себе. он чувствовал глубокую, выжигающую дыру в груди каждый раз, когда смотрел на свободный стул за столом заседаний. понд скучал по пхувину так сильно, что это превратилось в тупую, физическую боль, но его собственная гордость, глупая виной и убеждение, что танг испытывает к нему лишь презрение и ненависть, не позволяли ему прийти к южным воротам.

лишь изредка, когда скай или нани приносили рапорты из казарм, понд, якобы между прочим, опускал взгляд на бумаги и спрашивал ненавязчивым тоном:

– как... как дела на южном рубеже? командир стражи справляется?

скай каждый раз лишь неопределенно качал головой, в его глазах висела тяжелая тревога:

– пи'пху работает как безумный. он ни с кем не разговаривает, спит прямо за столом в канцелярии и выглядит холоднее, чем снег на стенах. он полностью закрылся от всех нас.

понд после таких ответов долго молча смотрел в окно на падающие хлопья снега. в его представлении пхувин просто сжигал себя работой, чтобы окончательно вычеркнуть наравита из своего мира. понд не знал, что за этой ледяной стеной отчуждения пхувин в этот самый момент буквально задыхался собственной кровью.

в одну из самых холодных ночей декабря, когда метель закружила над башнями южных ворот, пхувина накрыл самый страшный приступ.

он находился один в оружейном архиве на нижнем уровне казарм. вокруг стояли гулкие стеллажи с арбалетами, старыми щитами и связками стрел. свеча на столе тускло мигала от сквозняка.

спазм ударил по легким с такой дикой, нечеловеческой силой, что пхувин выронил перо и повалился с кресла на промерзшие каменные плиты пола. он свернулся калачиком, судорожно обхватив себя руками за ребра. приступы кашля шли один за другим, не давая сделать даже микроскопический глоток воздуха. шипы внутри рвали плоть, из горла вместе с хрипом вырывался густой, дурманящий запах цветов.

пхувин зажал рот куском старой холстины, уткнувшись лицом в камень. когда приступ наконец стих, танг остался лежать на полу, тяжело и прерывисто задыхаясь. его пальцы, дрожащие от бессилия, ослабили хватку на холсте.

на мокрых от крови досках под его лицом лежала не просто осыпавшаяся листва.

из его рта выплеснулся целый, гибкий стебель темно-красной розы — длинный, покрытый острыми стальными шипами, с тремя полностью распустившимися, налитыми темно-бордовой кровью бутонами. а рядом с ним, словно в насмешку, покоились два слепяще-белых, крупных цветка лилии, чьи лепестки были сплошь запятнаны алой жидкостью.

пхувин медленно поднес дрожащую руку к лицу, вытирая губы от густого, сладковатого сока.

он смотрел на этот кровавый букет, лежащий на каменном полу. пхувин понимал: это конец. растения заняли почти все пространство в его груди, и следующий подобный приступ станет последним. в его глазах, отражавших слабый свет догорающей свечи, не было ни слез, ни отчаяния.

танг с трудом поднялся на локтях, подобрал окровавленные стебли и швырнул их в гудящую чугунную печь у стены. пламя с жадностью подхватило сухие ветви, и через минуту от цветов остался только серый пепел.

пхувин подошел к столику, достал из рукава свой железный веер, проверил пружину и со знакомым сухим щелчком раскрыл его стальные лезвия. металл засиял в полумраке так же чисто и холодно, как и в день их первой встречи в лесу.

пхувин выпрямил спину, плотнее затянул шарф на шее и спрятал веер обратно в рукав. он вышел из архива и поднялся на верхнюю галерею стены — встречать обжигающий ледяной ветер и нести свою службу до самого последнего вздоха.

пхувин понимал: его время истекает быстрее, чем таял снег под редким зимним солнцем. кашлять кровью и распустившимися бутонами становилось всё труднее скрывать, а силы уходили с каждым днем. но умирать в тесной, пахнущей сыростью и порохом каморке казарм или на виду у всего города он не собирался. он уже отдал этой земле всё: свою кровь, свои силы, свое сердце. город стоял крепко, законы работали, а старая кастовая система сгорела дотла. его миссия была завершена.

еще неделю назад, действуя через подставных купцов, пхувин тайком купил небольшой уединенный дом на далеком восточном побережье — в месте, куда не доходили городские слухи и где шумело только бесконечное, холодное море.

в последнюю ночь перед отъездом пхувин вызвал к себе нани.

в оружейной архива горела одна-единственная свеча. пхувин сидел за столом, аккуратно сложив перед собой все документы, ключи от городских арсеналов и официальный указ с печатью рады. нани вошел бесшумно, как всегда, держа наготове свой арбалет, но при виде собранных вещей танга его взгляд стал тяжелым и настороженным.

– ты позвал меня так поздно, танг, – нани остановился у стола, пристально всматриваясь в смертельно бледное, исхудавшее лицо пхувина, – что-то случилось на внешних заставах?

– на заставах всё спокойно, – пхувин ответил сухим, нетерпимым тоном, подвинув к нему стопку документов, – я передаю тебе все свои полномочия, нани. отныне ты главный верховный защитник города и командир всей стражи.

нани замер. его пальцы, привыкшие сжимать тетиву, сжались в кулаки.

– что это значит? – нани тихо спросил, не прикасаясь к бумагам. – ты уходишь? куда?

– моя работа здесь окончена, – пхувин поднялся из-за стола, с трудом сдерживая подступающий к горлу удушливый спазм, и плотнее затянул шарф на шее, – город больше не нуждается в моих шипах. ты справишься лучше меня. ты умеешь беречь людей, нани.

– пхувин, ты выглядишь как тень, – нани сделал шаг ближе, и в его голосе прорезалась редкая, искренняя тревога, – ты кашляешь день и ночь. позволь травникам осмотреть тебя! скаю и понду нужно знать...

– если ты скажешь им хотя бы слово, – пхувин резко перебил его, и в его глазах на мгновение вспыхнула прежняя леденящая сталь, – я пожалею, что доверил тебе эти ключи. забери бумаги, нани. это мой последний приказ.

нани долго смотрел на него. он видел перед собой человека, который принял свое окончательное решение и отговаривать которого было бесполезно. с тяжелым, сдавленным вздохом нани медленно опустил ладонь на стальную шкатулку и запечатанный указ.

– куда ты поедешь? – тихо спросил нани, убирая бумаги.

– туда, где тихо, – пхувин ответил, проверив, на месте ли веер в рукаве, – не ищите меня. живите своей жизнью. вы её заслужили.

он покинул город до рассвета. без шума, без прощаний, не сказав ни слова ни скаю, ни лине, ни тем более наравиту. на попутной повозке, а затем пешком он отправился на восточное побережье.

спустя три дня пути перед ним открылся океан.

маленький деревянный дом стоял на самом краю высокого обрыва. внизу с диким грохотом рушились на черные скалы седые, пенистые волны, а над водой кружили чайки. здесь не было сирен, не было строгих заседаний рады, не было чужих взглядов и тяжелого запаха городской гари. воздух пах только режущей солью, озоном и свежим ветром.

пхувин вошел в дом. внутри было просто: деревянный стол, широкая кровать у окна, выходящего на море, и камин.

он скинул тяжелый плащ, подошел к открытой веранде, повисшей над самым обрывом, и оперся руками о мокрые перила. морской ветер моментально подхватил его волосы, выбивая слезы из глаз.

и в этот момент его накрыл очередной приступ.

пхувин согнулся пополам, заходясь удушливым, раздирающим кашлем. но теперь он не сдерживал его. он стоял на веранде, чувствуя, как шипы и стебли в его легких рвут плоть, и кашлял наотмашь, отдаваясь этой боли полностью. из его рта на темные доски веранды и прямо вниз, в кипящую морскую пену, полетели не просто бутоны. на ветру закружились десятки алых, пропитанных кровью лепестков роз и белых чешуек лилий. соленые брызги океана подхватывали их и уносили в темную глубину воды.

когда приступ стих, пхувин вытер кровь с губ тыльной стороной ладони и слабо, но впервые за долгие месяцы искренне улыбнулся. он достал из рукава свой железный веер, положил его на деревянный стол у окна и тяжело опустился в кресло.

он был один. перед ним лежало бесконечное, свободное море. и если его жизнь должна была закончиться здесь, от цветов расцветшей в нем отвергнутой любви, он встретит этот финал в абсолютном покое и тишине, которые завоевал своими собственными руками.

зима на побережье оказалась еще более суровой и беспощадной, чем в зажатом меж скал городе. ледяной штормовой ветер круглые сутки бился в деревянные стены одинокого дома, принося с собой тяжелые соленые брызги и мелкую ледяную крошку. океан внизу ревел, разбиваясь о черные утесы, и этот непрерывный, оглушительный гул стал для пхувина единственным собеседником.

физическое состояние танга стремительно ухудшалось. стебли под ребрами разрослись настолько, что он едва мог сделать даже наполовину глубокий вдох. каждое движение грудной клетки отзывалось резкой, режущей болью, словно внутри него ворочался колючий проволочный клубок. он почти не спал: стоило ему лечь на кровать, как цветы пережимали дыхательные пути, вызывая приступы удушья.

пхувин проводил ночи в тяжелом деревянном кресле у окна, укрывшись старым плащом и глядя на бушующую во тьме воду. веер лежал рядом на столе — холодный, чистый, ненужный.

каждый приступ теперь сопровождался не просто лепестками. пхувин кашлял целыми соцветиями. он держал у рта кусок серой мешковины, содрогаясь всем исхудавшим телом, пока из его легких со свистом и кровью вырывались бутоны роз со стеблями, густо усеянными шипами, и тяжелые, влажные лепестки белых лилий. океанский воздух, пропитанный солью, немного притуплял жжение в растерзанном горле, но остановить прорастающие корни был не в силах.

тем временем в городе, оставленном пхувином, воцарилась тяжелая, растерянная тишина.

понд узнал об исчезновении танга только на следующий день, когда пришел к южным воротам, чтобы передать новые сметы. канцелярия встретила его непривычным порядком, а за столом, где обычно сидел бледный командир в черном камзоле, теперь находился нани. на плечах арбалетчика сияли новые знаки отличия верховного защитника.

– где пхувин? – понд замер на пороге, его пальцы судорожно сжали кожаную папку с документами – почему ты сидишь за его столом, нани?

– он ушел, наравит, – нани холодно выложил на полированное дерево тяжелую связку ключей от городских арсеналов – и передал мне все свои полномочия. официальный указ уже подписан радой.

– что значит «ушел»? – в груди понда мгновенно вспыхнул дикий, не поддающийся контролю страх, он сделал шаг вперед, почти роняя документы – куда? на какую заставу? почему никто не предупредил меня?

– он покинул город навсегда, – нани поднял на него тяжелый, осуждающий взгляд, в котором не было ни капли жалости – пхувин забрал свои вещи и уехал. куда — он не сообщил даже мне. и запретил его искать. для всех нас он просто сложил оружие и выбрал мирную жизнь.

понд пошатнулся, словно от физического удара. папка выскользнула из его ослабевших пальцев, и листы бумаги веером раскатились по деревянному полу. он смотрел на нани, но перед глазами всё плыло. осознание того, что пхувин ушел — тихо, без прощаний, полностью вычеркнув город и его самого из своей жизни — отозвалось в душе аристократа разрывающей, невыносимой болью.

– это из-за меня... – понд прошептал, отступая к двери и хватаясь рукой за косяк, чтобы не упасть – он ушел, потому что не мог видеть меня здесь.

– я не знаю, почему он ушел, наравит, – нани ответил тихо, и его голос прозвучал как приговор – но пхувин отдал этому городу всё, включая собственное здоровье. а теперь оставь его в покое. это его последний выбор.

понд выскочил из казармы на морозный воздух. метель била его по лицу, но он не замечал холода. наравит шел по заснеженным улицам верхнего города, сжимая в кармане свою черную флейту. он чувствовал себя абсолютно опустошенным. его трусость, его неспособность вовремя разобраться в собственных чувствах и дурацкие слова об «ошибке» привели к тому, что человек, защищавший его ценой собственной крови, просто исчез, растворился в зимней мгле. понд не знал, что пхувин умирает, но он чувствовал, что совершил самую страшную, непоправимую ошибку в своей жизни, исправить которую ему больше никто не позволит.

а на далеком восточном побережье пхувин стоял на краю обрыва, опираясь на деревянные перила веранды. его дыхание было свистящим, изорванным. снег кружился над водой, оседая на его бледных щеках и ресницах. танг посмотрел на свои ладони, испачканные свежей кровью после очередного приступа. среди темных капель на досках лежал крупный, полностью раскрывшийся цветок белой лилии с окровавленным стеблем розы.

пхувин не чувствовал страха перед наступающим концом. он чувствовал лишь глубокое, умиротворяющее спокойствие. волна океана внизу с грохотом ударилась о скалы, вздымая тучу соленых брызг. танг слабо улыбнулся, прикрыл глаза и позволил морозному ветру унести последние лепестки его неразделенной любви в холодную глубину безбрежного моря.