chapter 14.

пхувин пробыл в лесу еще несколько часов. морось постепенно сменилась густым, сырым туманом, который оседал на ветвях сосен тяжелыми каплями. лес дарил обманчивую тишину, но тупая, давящая боль в груди так и не отступила. напротив, с каждым шагом она становилась ощутимее — словно под ребрами медленно расправлял плечи тяжелый, холодный груз.

каждый раз, когда в памяти непроизвольно всплывал силуэт наравита — его взволнованный взгляд, тихий шепот на крыльце или то жестокое, брошенное с утра слово «ошибка», — боль под строгой тканью куртки вспыхивала с новой силой. спазм сжимал легкие, перекрывая доступ к воздуху, а в горле поднималась волна неприятного, сладковато-горького зуда.

пхувин возвращался в казармы у южных ворот ближе к сумеркам. он шел медленно, заставляя себя держать осанку безупречно прямой. на улицах его узнавали, люди из касты полевых цветов и сорняков с уважением расступались, но танг не замечал никого. его взгляд был устремлен вперед, а губы оставались плотно сжатыми — он изо всех сил сдерживал подступающие к горлу сухие позывы на кашель.

внутри казармы было тихо и пахло горячим углистым дымом, сушеной мятой и оружейным маслом. пхувин поднялся по узкой каменной лестнице в свою тесную комнату, запер засов и только тогда позволил себе опуститься на край жесткой койки.

приступ накрыл его мгновенно.

пхувин согнулся пополам, прижав здоровую руку к грудине, где тяжесть превратилась в резкое, колющее жжение. сухой, тяжелый кашель вырывался из глубины легких, разрывая горло. в воздухе вокруг него резко пахнуло не сырой землей и табаком, а концентрированным, дурманящим ароматом свежесрезанных цветов — терпким запахом роз и тонким, едва уловимым шлейфом белых лилий.

когда приступ наконец стих, танг тяжело и часто задышал, с трудом вбирая прохладный воздух через рот. на его дрожащей ладони лежали уже не одинокие крошечные лепестки.

их было три. плотные, темно-алые, почти черные у основания лепестки роз, по краю которых шла тонкая, незаметная глазу белоснежная кайма. а рядом с ними, на вымазанных в капельках слюны пальцах, алела микроскопическая, прозрачная капля свежей крови.

пхувин неподвижно смотрел на свою руку.

в комнате висела звенящая тишина. он осторожно провел большим пальцем по бархатной поверхности лепестка, ощущая его противоестественную, живую свежесть. в голове настойчиво звучали слова лекарей травников о том, что магические каналы людей касты роз и лилий могут давать сбои после слишком сильных эмоциональных или физических потрясений. пхувин продолжал цепляться за эту версию. он отказывался верить, что причина этого странного недомогания кроется не в ранении и не в перенапряжении магии, а в глупой, неразделенной и растоптанной привязанности.

танг сжал кулак, растирая лепестки в сочную, темно-красную кашицу, и поднялся к умывальнику. он тщательно смыл остатки растительного сока и крови, вытер лицо жестким полотенцем и посмотрел на свое отражение в небольшом мутном зеркале.

из стекла на него смотрел бледный парень с темными кругами под глазами и жестким, немигающим взглядом. никто на свете — ни нани, ни скай, ни тем более наравит — не должен был узнать об этой слабости. пхувин заставил себя выпрямиться, надел черный камзол и туго затянул воротник, скрывая шею.

в дверь тихо постучали.

– пи'пху, это я, – раздался из-за двери голос ская.

пхувин выдержал паузу в несколько секунд, выравнивая дыхание, а затем отодвинул тяжелый деревянный засов.

скай вошел в комнату, держа в руках кожаную папку с рапортами и небольшой стеклянный притертый флакон, наполненный густым темным отваром.

– стража закончила смену у склада ремесленников, – скай быстро заговорил, выкладывая документы на стол, – и вот... лина просила передать. она заметила на совете, что ты сильно кашляешь, и приготовила этот сбор для легких.

пхувин даже не взглянул на флакон.

– забери, – ответил он сухим, ровным тоном, от которого в комнате мгновенно похолодало, – мне не нужны целебные сборы.

– пи'пху, но лина старалась... – скай запнулся, чувствуя, как от танга исходит непробиваемая стена отчуждения, – к тому же... наравит тоже спрашивал о тебе. он принес ингредиенты для этого отвара из центральной аптеки. он переживает, пхувин.

при звуке этого имени внутри у пхувина всё перевернулось.

грудную клетку сковал такой дикий, разрывающий спазм, что перед глазами на мгновение вспыхнули темные пятна. в горле с новой силой поднялся обжигающий зуд, а во рту появился отчетливый, сладковато-медный привкус. пхувин судорожно сжал кулаки за спиной, впиваясь ногтями в ладони до боли, чтобы заставить себя удержать кашель внутри.

– я сказал, забери это, – пхувин произнес каждое слово с такой ледяной, смертоносной угрозой, что скай невольно отступил на шаг к двери. – передай им обоим, что я в полном порядке. и пусть наравит больше не смеет присылать мне свои лекарства. я понятно выразился?

скай смотрел на него со смесью испуга и глубокого сожаления, но спорить не решился. он молча подхватил флакон со стола, коротко кивнул и спешно покинул комнату, плотно притворив дверь.

как только шаги ская затихли в коридоре, пхувин сорвался.

он осел на пол возле стола, с силой уткнувшись лицом в сгиб локтя, чтобы не издать ни звука. приступ был непрерывным, удушающим и диким. кашель вырывал из его легких не просто воздух — казалось, он вырывал саму жизнь. пхувин корчился на холодных досках, чувствуя, как острая, режущая боль царапает горло изнутри, словно там действительно распускались стальные шипы.

когда кашель наконец отпустил его, пхувин тяжело откинулся спиной на ножку стола.

на полу перед ним лежала россыпь алых лепестков. а среди них, ярко выделяясь на темном дереве, покоился крошечный, тугой, еще не распустившийся бутон красной розы, густо вымазанный в свежей, алой крови.

пхувин дрожащей рукой поднял бутон. он был плотным, тяжелым и пах так сильно, что кружилась голова. впервые за всё время в глубине души танга промелькнула тень настоящей, леденящей тревоги. это не было перенапряжением магии. его собственное тело, отвергнутое и растоптанное человеком, которому он отдавал свое сердце, медленно убивало себя изнутри.

но пхувин лишь сжал бутон в кулаке, раздавливая его в кашицу вместе с кровью, и поднял взгляд на закрытую дверь. он не станет просить помощи. он не вернется к наравиту. если его любовь превратилась в смертоносные цветы, он сгорит вместе с ними, но никогда не покажет своей слабости.

утро началось для пхувина с запаха гари. он уничтожил следы ночного приступа прямо в камине своей тесной комнаты: алые лепестки и окровавленный бутон сгорели в пламени за считанные секунды, оставив после себя лишь горстку серого пепла и недолговечный ароматический шлейф. танг тщательно вымыл руки с мылом, дважды ополоснул лицо ледяной водой из кувшина и застегнул черный камзол на все пуговицы, спрятав под горло исхудавшую шею.

зеркало не врало — выглядел он паршиво. кожа приобрела восковой, болезненный оттенок, под глазами легли глубокие тени, а губы сухи и потрескались. но взгляду пхувин вернет прежнюю, режущую сталь. он оправил рукава, проверил ход железного веера и вышел из комнаты, спустившись на плац южных ворот.

за следующие три дня болезнь не отступила — она принялась методично пускать корни.

тупая, ноющая боль в грудине стала его постоянным спутником. танг чувствовал её каждую секунду: при каждом вдохе, при каждом повороте корпуса, словно за его ребрами разрастался тугой, колючий клубок из стеблей. во рту сохранялся устойчивый сладковато-медный привкус, а приступы суховатого, рвущего горло капла накатывали всё чаще. пхувину приходилось проявлять изворотливость, чтобы скрывать их от окружающих. как только в горле поднималась знакомая волна сладковатого зуда, танг сжимал зубы, находил любой предлог и незаметно покидал помещение — уходил в дальний конец коридора, сворачивал за угол или укрывался на наблюдательной башне.

там, в одиночестве, он содрогался от удушливых позывов, выплевывая на ладонь или в носовой платок алые, пропитанные кровью лепестки роз и белоснежные чешуйки лилий.

пхувин продолжал верить, что это лишь отголоски магического истощения. он запретил себе думать о наравите, запретил вспоминать тот короткий промежуток времени, когда дозволил себе слабость. но его собственное тело предавало его: каждый случайный взгляд на понда во время общих советов в ратуше, каждый звук его спокойного, глубокого голоса вызывал новый, еще более жестокий спазм под ребрами.

на четвертый день на строительной площадке у центральной площади случился завал. старый подземный коллектор, не выдержав веса тяжелой техники ремесленников, просел. пхувин прибыл на место вместе с нани и скаем, чтобы лично руководить расчисткой и вызволением заблокированных рабочих.

к полудню на площадку прибыл понд. наравит привез материалы для укрепления сводов и медикаменты от травников. бывший аристократ держался чуть в стороне, но его взгляд непрерывно следовал за пхувином, который с яростным, нечеловеческим упрямством сам таскал тяжелые брусья, игнорируя боли в плече и одышку.

– пхувин, дай людям из гильдии заменить тебя – скай подошел к тангу, нахмурившись от вида его бледного, покрытого холодным потом лица – ты работаешь уже пять часов без перерыва. на тебе живого места нет.

– я закончу эту секцию – пхувин ответил сухим, предельно ровным тоном, с усилием поднимая тяжелую дубовую балку – идите к левому крылу, там нужно укрепить несущую сваю.

в этот момент понд подошел ближе. наравит держал в руках флягу с чистой водой и сухую ветошь. он не пытался заговорить с пхувином напрямую, помня об их последней встрече на причале, но по его напряженным плечам и сжатым губам было видно, насколько сильную тревогу он ощущал.

– пхувин, выпей хотя бы воды – понд сделал шаг вперед, протягивая флягу и оставаясь в метре от него – ты едва держишься на ногах.

пхувин даже не повернул головы в его сторону.

– нани – пхувин позвал арбалетчика, полностью игнорируя присутствие наравита – забери материалы и отнеси их в завал.

понд замер. рука с флягой едва заметно дрогнула. это явное, холодное небрежение перед десятком рабочих из гильдий отозвалось в груди аристократа тупой болью, но пхувин заплатил за этот жест куда более страшную цену.

от близости наравита, от его взгляда и голоса, в грудной клетке танга вспыхнул такой дикий, раздирающий спазм, что у него перехватило дыхание. воздух мгновенно перестал поступать в легкие. в горло толчком ударила горячая, густая волна, наполненная стойким дурманящим ароматом свежесрезанных цветов.

понд остался один в сыром переулке у ржавого контейнера. он с замиранием сердца смотрел на то место, где только что стоял пхувин.

наравит опустился на колени прямо в мокрую грязь. на темной земле, смешанной с сажей и мусором, действительно алело несколько капель свежей крови. понд осторожно провел пальцами по грязи: раздавленная плоть растений смешалась с землей так сильно, что распознать отдельный бутон было невозможно. в воздухе пахло мокрым камнем, мазутом и привычным застарелым запахом трущоб.

понд поднялся, судорожно сжимая руки в кулаки. в его голове не возникло даже мысли о древней сказочной болезни неразделенной любви. для него, как для бывшего аристократа, воспитанного на логике и фактах, объяснение казалось куда более страшным и очевидным: пхувин разрывал свои собственные магические каналы.

наравит вспомнил, с какой слепой яростью танг призывал плети роз у речных шлюзов, как он принимал на себя чужую сталь и как отказался от нормального лечения, загнав себя в бесконечную работу без сна и отдыха. понд решил, что у пхувина началось тяжелейшее внутреннее кровотечение, а магическая жила роз внутри него просто гнила и разрушалась от постоянного перенапряжения.

и в этом наравит винил исключительно себя. не потому, что осознавал какие-то глубокие романтические чувства — он всё еще не разобрался в собственной душе и считал ту предрассветную ночь лишь результатом срыва, алкоголя и эмоционального переутомления. нара искренне не понимал, что происходит в его собственном сердце. но он чувствовал колоссальную, удушающую вину за то, что оттолкнул танга, назвал их порыв ошибкой и заставил того закрыться в абсолютном, смертоносном одиночестве.

понд быстро вернулся на строительную площадку и отыскал нани с заваленным свитками скаем.

– пхувин с трудом держится на ногах, – понд произнес это тихо, но его голос дрожал от сдерживаемой паники, – у него идет кровь горлом. похоже, ранение от метательного ножа дало осложнение, или его магические каналы не выдержали. он отказался от помощи и ушел.

нани мгновенно нахмурился, прекращая проверку арбалета.

– кровь горлом? – нани переспросил, его взгляд стал отстраненным и жестким, – танг никогда не показывает слабину, пока не упадет намертво. скай, забирай медикаменты из лечебницы. я пойду в казармы у южных ворот.

но попытки помочь разбивались о глухую стену.

когда нани и скай пришли в казармы, пхувин заперся в своей комнате. на любые стуки и призывы открыть дверь он отвечал сухим, смертельно ровным тоном из-за дубовой створки, утверждая, что просто поперхнулся пылью на завале и не нуждается в сиделках. он запретил кому-либо входить, приказав сосредоточиться на работе.

а за запертой дверью танг переживал очередной жестокий приступ.

пхувин лежал на полу, прижав к губам кусок старой ткани. кашель разрывал грудную клетку, нога судорожно дергалась от боли в ребрах, где под кожей разрасталась тугая тяжесть. когда приступ стих, на ткани остались не просто лепестки — там покоились два распустившихся бутона темных роз, густо вымазанных в алой крови, и тонкие, острые листья лилии.

пхувин смотрел на них с гордым, ледяным упрямством. привкус меди и сладкого сока во рту стал постоянным. он прекрасно понимал, к чему всё идет, но предпочтет сгореть в этом удушье, чем подойти к наравиту и показать свою уязвимость. для пхувина просить о взаимности или признаться в том, что его сердце разбито, было равносильно тому, чтобы снова надеть рабский ошейник касты роз.

спустя два дня в ратуше проходило очередное собрание по постройке водопровода.

пхувин присутствовал лично. на нем был черный камзол, застегнутый на все пуговицы до самого подбородка, чтобы скрывать исхудавшую шею и выступающие ключицы. его бледность казалась смертельной, а дыхание — рваным и поверхностным, но танг держал спину безупречно прямо, стоя у карты города.

понд сидел во главе стола. наравит весь час не сводил с него глаз. в нем смешались растерянность, страх за жизнь партнера и непонимание того, почему пхувин с такой слепой яростью уничтожает себя. понд искал любой предлог, чтобы передать ему лекарства от травников, пытался давать указания через ская, чтобы танга не отправляли в ночные патрули, но пхувин с ледяным равнодушием игнорировал все его скрытые попытки проявить заботу.

когда собрание закончилось, пхувин первым забрал свои документы и направился к выходу. понд поднялся со своего места, шагнув следом, но танг даже не замедлил шаг.

в коридоре пхувина снова настиг приступ. он успел выскочить на балкон ратуши, скрывшись за тяжелой портьерой, и судорожно зажал рот ладонью.

кашель вырвал из его легких очередную порцию окровавленных лепестков. пхувин быстро выбросил их за парапет — вниз, в туманную пропасть над городом, и вытер губы рукавом.

он оперся здоровой рукой о гранитный парапет, тяжело задыхаясь. свежий осенний ветер трепал его волосы. пхувин посмотрел на освобожденный город, который они отвоевали у старого совета. город жил, дышал и строился заново. внизу на площади смеялись люди, дети бегали вокруг фонтана, а ремесленники укладывали новые гранитные плиты.

пхувин едва заметно улыбнулся. он сделал то, ради чего выковал свой железный веер. он защитил свой мир и своих людей. и если его собственное сердце оказало слишком слабым, чтобы выдержать отказ человека из касты лилий, он встретит свой конец прямо здесь — тихо, без прошений о пощаде и с высоко поднятой головой.

первые настоящие заморозки опустились на город внезапно, затянув гранитные плиты площади и деревянные настилы набережной тонким, хрустящим инеем. ледяной ветер из ущелья выдувал из переулков остатки теплого тумана, превращая каждую лужу в мутное стекло.

для пхувина этот холод стал тяжелым испытанием. морозный воздух, попадая в легкие, выбивал дыхание и провоцировал непрерывные, удушливые спазмы. цветы внутри него расрастались, неостановимо пуская тонкие, но крепкие стебли. шипы роз царапали горло изнутри при каждом глубоком вдохе, а во рту поселился постоянный, неисчезающий привкус сладкого цветочного сока и горячей меди.

танг окончательно заперся от мира. он больше не появлялся в общем доме, до минимума сократил визиты в ратушу и жил исключительно в своей тесной, холодной каморке при казармах у южных ворот.

каждый приступ кашля пхувин встречал в одиночестве. он научился заглушать звуки, уткнувшись лицом в плотную ткань плаща или подушку, а окровавленные алые лепестки и белоснежные чешуйки лилий методично сжигал в печке-буржуйке, наблюдав, как огонь превращает его тайную боль в серый, невесомый пепел. в его представлении это не было проявлением слабины — это была необходимая гигиена. пхувин отказывался верить в сентиментальные сказки о безответной любви. для него происходящее оставалось физическим сбоем, тяжелым последствием боя у речных шлюзов, и он продолжал глушить симптомы жесточайшей дисциплиной и работой без отдыха.

понд не знал абсолютно ничего.

бывший аристократ оставался в ратуше, погребенный под свалившимися на него обязанностями по управлению городом. наравит видел пхувина лишь мельком — из окон кабинета или когда танг на несколько минут появлялся на общем плацу, чтобы лично проверить готовность смены.

глядя на пхувина издалека, понд видел перед собой все того же несгибаемого, смертоносного "защитника с железным веером". да, танг казался более исхудавшим, его черный камзол висел на плечах чуть свободнее, а воротник был наглухо застегнут под самый подбородок. но его осанка оставалась струнно-прямой, а шаг — четким и бесшумным.

понд был свято уверен, что между ними просто висит непробиваемая стена глубокой человеческой обиды и презрения. наравит до сих пор не мог до конца разобраться в собственных чувствах. он путался между удушающей виной за слово «ошибка», странным тоскливым пугающим чувством, выжигавшим его собственную грудь при взгляде на пустой стул пхувина, и убеждением, что их предрассветная связь действительно была лишь минутным затмением. понд считал, что танг просто ненавидит его за проявленную трусость и закрылся в своем панцире из шипов. а потому наравит даже не пытался подходить близко, уважая чужие границы и боясь сделать еще хуже.

ночью, когда на башнях южных ворот сменялся караул, пхувин вышел на внешнюю гранитную галерею. ледяной ветер брызгал в лицо мелкой снеговой крупой, выбивая слезы.

танг оперся здоровой рукой о мокрый зубчатый парапет, всматриваясь в темную черту соснового леса за пределами городских стен. его дыхание было поверхностным, рваным. под ребрами, прямо за грудиной, тяжелый, колючий ком сжался до предела, перекрывая доступ к воздуху.

приступ накрыл его без предупреждения.

пхувин резко присел за каменный зубец стены, скрываясь от глаз дежуривших на противоположной стороне стражников. он зажал рот ладонью в плотной кожаной перчатке, изо всех сил сдерживая хриплые, разрывающие грудь позывы. кашель содрал горло, из глаз брызнули слезы, а тело содрогнулось в удушливом судорожном спазме.

когда приступ наконец ослаб, пхувин медленно отнял перчатку от лица.

на темную кожу выплеснулся крупный, плотный бутон темно-красной розы, тяжело пропитанный алой кровью, а рядом с ним покоился длинный, острый лепесток белой лилии. в воздухе над галереей на мгновение вспыхнул дурманящий, концентрированный аромат роз и сладкого сока.

пхувин несколько секунд неподвижно смотрел на кровавый бутон, лежащий на его перчатке. лицо танга оставалось абсолютной, замёрзшей ледяной маской. на нем не было ни страха, ни отчаяния, ни сожалений.

он сжал кулак, с хрустом раздавливая бутон вместе с лепестком внутри кожаной перчатки, и поднялся на ноги. пхувин перекинул окровавленную растительную массу через парапет — вниз, в туманную пропасть за стенами города, где ветры подхватили алые фрагменты и унесли их в темноту леса.

танг достал из кармана платок, тщательно вытер уголки губ, поправил воротник черного камзола и проверил, легко ли скользит железный веер в его рукаве.

он выпрямил спину, повернулся и пошел дальше вдоль каменного бруствера — выполнять свой долг и проверять посты. пхувин танг будет защищать этот город до самого последнего вдоха, и ни эти распускающиеся под ребрами цветы, ни глухая тишина между ним и наравитом не заставят его сломаться.