chapter 13: и душу

Когда Минги открывает глаза, вокруг только белый свет. До него не сразу доходит, что это потолок. И стены тоже белые. Знакомые окна, знакомая койка, на которой он лежит обездвиженный, не способный дернуть и пальцем. 

Так поступают только в одном месте, и Минги пробирает истеричный смех, когда он понимает, где лежит. 

В психиатрической блоке Больницы Святого Мунго. 

Отрывки воспоминаний мелькают перед глазами: Запретный лес, кровь единорога под ногами, собственная на пальцах. На задворках сознания голос Юнхо, повторяющий его — Минги — имя. И треск ветвей, когда Юнхо за них хватался. 

Его оглушили после того, как кентавры кого-то позвали, но Минги помнит только крик и вспышку магии. Собственный смех все еще отдается эхом — болезненный, испуганный, но абсолютно безумный. 

Сон Минги сильно поломанный. 

Чон Юнхо его под себя сильно сломал. 

Разрушил тело и душу, забрав себе все, что только мог. Даже после его смерти Минги себе не принадлежит — думает о Юнхо, вспоминает и мучается вопросом. 

Как бы теперь Юнхо смеялся, если бы мог? 

— Минги. 

Родной голос Уена отдает истерикой — двигаться он все еще не может, но с подушкой под головой видно чужое лицо возле двери. На Уене мятые вещи и лицо едва ли не серое, а губа дрожит, будто тот сейчас заплачет. 

— Они… они сняли заклинание молчания с тебя?

Минги пытается прокашляться и хрипит быстрое «да», чувствуя, как дерет горло. Уен несется к нему, наливая воду в стакан и подносит к губам, помогая выпить совсем немного. Стирает каплю с губ и ставит стакан дрожащими руками.

Чувство стыда накрывает с головой, потому что Уен из-за него такой — на грани истерики. 

— Ты… Минги… то, что ты сделал… тебя заставили?

Смешок рвется наружу, как и непонятно откуда взявшиеся слезы. Уен вытирает их подушечками больших пальцев и утыкается лицом Минги в грудь, ударяя по ней кулаком. Приглушенное «тупой ублюдок» тонет в складках одеяла. 

— Нет, — тихое. — Я сделал все по доброй воле. Просто больше не мог терпеть. Ты меня оберегал как мог, прости, что не позволил спасти себя. 

От собственных слов на душе плохо. Минги не то плакать хочется, не то смеяться. За Уену обидно, за себя обидно, даже за проклятого Юнхо почему-то обидно. 

Обидно, кажется, что убить его снова нельзя. 

Минги облизывает слова «убить» и «Юнхо» в одном предложении, крутит на языке и не понимает, что чувствует. Юнхо над ним столько издевался, из прошлого в настоящее влез, забрал все, что только мог. 

Без него дышать легче. 

С ним дышать не получалось вовсе. 

— Не пускай слезы зря, Уен, я того не стою, — шепчет, ругаясь, что не может погладить того по голове. 

— Придурок! Кретин! Идиот! — с каждым словом ругается все громче. — Мы тебе столько говорили, а ты… а ты!

— Прости.

От его «прости» толку ноль, но Минги готов извиняться всю жизнь, если Уену станет хотя бы на секунду легче. Тому, вероятно, не станет, но Минги готов стараться. 

— Что со мной будет? 

— Ты останешься здесь навсегда, — сквозь слезы. — Они оценили состояние твоего тела и будут задавать тебе множество вопросов. Тебя спишут, как эмоционально нестабильного и жертву многолетнего абьюза. Есть шанс, что тебя выпустят, но преподавать больше не сможешь. 

— Навсегда значит, — мычит, смотря в стену. 

Ему место в Азкабане, как и сказал Юнхо, но будет ли он противиться жизни в белых стенах, когда альтернатива им дементоры? Не будет — Минги не так глуп. Его статус и работа в Больнице Святого Мунго, кажется, помогли избежать самого страшного, но Минги и этого не заслужил. 

И снова Минги спасают.

Мысли возвращаются к Юнхо. Тому, который помечал его руку своей палочкой, укрывал ноги мантией и рассказывал, как Темный Лорд дал ему задание. К тому, который спал почти сутки в его постели совсем недавно, будто они верные супруги друг другу. К тому, который корчился от боли среди ночи под лунным светом, смеясь во всю мощь легких. 

Нужно было сдохнуть там же, но Минги легкой смерти после сделанного не заслужил. И слез Уена тоже — их особенно. 

Может быть, он и впрямь сошел с ума, раз думает о Юнхо снова. Вспоминает все то, что они сделали друг другу, как страшно было его видеть, как боль разрезала тело и оставляла после себя лишь кровавые раны. 

— Мы постараемся спасти тебя, Манги. 

Говорить Уену ничего не хочется — стыдно. Спасения Минги не заслуживает, любви тоже. Теперь он ничего не заслуживает, забрав жизнь человека, пусть и плохого, но человека. 

Знакомый доктор приходит всего на минуту — снимает заклинание, позволяет Минги обнять Уена, качает головой, будто происходящее отрицает, и говорит, что будет дальше. 

А дальше — одиночество среди четырех стен. 

У него отбирают все, что могут, но Минги молчит о том, что самого ценного у него в тот вечер не осталось, — души. Его душа рядом с Юнхо — черная, испорченная, проклятая на века.

Их души связаны кровью и ненавистью, любовью нездоровой, которая таковой и называться не должна. 

Но Сон Минги жив, и грязная кровь над чистой победила, — Чон Юнхо над этим фактом плакать кровавыми слезами должен.  

Минги смеется — в полном одиночестве и четырех стенах, где теперь ему о Юнхо и думать. 

И даже после смерти ты меня не отпускаешь.