chapter 11: и заберешь

Однажды в Минги что-то ломается. Возможно, всему виной очередное сжатие бедра во время завтрака или шепот на ухо прямо в коридоре, но Минги осознает, что не справляется. 

Когда Юнхо идет в Запретный лес, Минги направляется следом. Не скрывается вовсе, но остается на расстоянии, вдруг замечая, как уверено тот идет, — будто знает каждый сантиметр территории. Минги мелко потряхивает то ли от раздражения, то ли ненависти, которая в нем полыхает. 

С той ночи, когда Юнхо облизал его шрам, Минги себя собрать больше не может. Перестает носить повязку на руке в покоях, рассматривает подарок, который ему однажды сделали. Ведет по нему пальцами и шипит от мысли и понимания, как глуп. Глуп в том, что позволяет с собой делать снова, как много лет назад. 

Всего раз Минги хотел Юнхо убить — проткнуть сердце ножом и смотреть, как тот будет корчиться, истекая кровью. И ничего не сделал. Струсил. Осознал, что заберет чужую жизнь. А после видел войну — жестокую, кровопролитную. Там такие, как Юнхо, убивали своих же, чтобы Лорду угодить. И с тех пор Минги в себе находит плохое. 

Даже сейчас представляет, что может сделать с Юнхо, где об этом никто не узнает. 

— Ты долго шел за мной. Почему?

Минги застывает, стоя возле поляны, залитой кровью единорога. Юнхо в центре, подсвечивается лунным светом, руки в карманах, а полы мантии впитывают серебряную кровь. Единорогов вблизи нет, но где-то умер один, чтобы жил другой. Юнхо, кажется, нравится. 

— Долго думал, как справиться с ненавистью, которая меня убивает, — говорит честно. 

— О? — усмехается. — Много лет тебе понадобилось. 

— Многие из этих лет были без тебя, Юнхо. Они мне нравились. 

Под ногами ломаются ветви деревьев, но Минги их игнорирует. Переступает осторожно, сбрасывает мантию под одно из деревьев и закатывает рукав, открывая шрам. Улыбается, когда Юнхо начинает жадно следить за ним. 

— Но ты пошел за мной. Не страшно?

— Больше нет.

«Нет» звучит одновременно с режущим заклинанием, которым Минги полосует по предплечью. Давно израненная кожа расходится под ударом магии, пачкает руку, и кровь стекает к запястью, обволакивая каждую выпирающую вену. Юнхо на зрелище жадно облизывается.

Где-то вдали слышен топот кентавров и крики, но Минги до них дела нет, — перекладывает палочку в раненую руку и прокручивает кистью, на секунду обращая, как кровь покрывает дерево. Опускает ментальные щиты, позволяет забраться к себе в голову и ждет.

Ждет с особым удовольствием. 

— Пытать меня вздумал?

Неверящий смешок рвется из Юнхо, только лицо его кривится, разбирая в мыслях Минги что-то, что его пугает. Возможно, он боится чистой ненависти. Минги почему-то уверен, что Юнхо боится даже не пыток. 

Минги бы сдохнуть здесь же — на поляне под лунным светом, рядом с тем, кто кровью его едва ли не питался. 

— Минги, — шепчет. 

Улыбка растягивает губы, когда Юнхо делает шаг назад. Кладет руку на пояс брюк, где должна быть палочка, но сделать ничего не успевает. 

— Мы могли бы славно поиграть вдвоем, где никто не увидит. Так ведь ты однажды сказал на седьмом курсе? — спрашивает, направляя окровавленную палочку на Юнхо. — Давай поиграем. 

— Тебя посадят в Азкабан, Минги. 

Может быть, там он будет свободен. 

Два шага на один шаг Юнхо — Минги сбивает его с ног простой подножкой, вынуждает упасть на колени и удариться о корни дерева с вскриком, скрытым кронами. Здесь они могут кричать во всю мощь легких, пока кентавры не услышат. 

— Одно из трех непростительных требует внутренней жестокости, полнейшей ненависти, — шепчет. — Его использовал Волан-де-Морт и его любимая приспешница Беллатрикс Лестрейндж, — хмурится, когда Юнхо сглатывает и тянется к палочке снова, получая от Минги пинок в колено. — Не трогай, сегодня мы играем по моим правилам. 

— Ты не такой, Минги. 

— Думаешь? — улыбается, на секунду поднимая взгляд в небо. — Круцио. 

Рука дрожит, когда из палочки вырывается магия. Она болезненно ударяет по Минги, вытягивая из него все человеческое и то хорошее, что в нем есть. Забирает на себя, превращает в ненависть, в боль, в обиду и отчаяние, которыми он полнился и о которых вспомнил снова. 

Юнхо в его ногах сжимает колени до побелевших костяшек, голову не поднимает и дрожит так сильно, будто сейчас рухнет. Минги вспоминает все, что с Юнхо связано: каждое обидное слово, каждый жест, каждое касание, каждый толчок бедер. Создает фильм в голове из воспоминаний и боли, которыми поддерживает магию. 

Себя ненавидит и стонет от удара магии, рикошетом отлетевшей. 

Прекращает, чтобы увидеть, как Юнхо смеется, плачет и кричит, поднимая голову и смотря в глаза. Хриплый голос, который Минги не забудет, бьет снова. 

— Слабо, Минги. Темный Лорд бил сильнее. 

И смеется вновь, разводя колени шире и упираясь ладонями в землю. Топит пальцы в крови единорога, будто жизнь из нее тянет. 

— Круцио.

Круговорот боли, ненависти и крика Юнхо, на который тот срывается, когда терпеть больше не может. Валится на землю, скребет по ней, на себе одежду рвать пытается. Минги делает перерывы, но с каждым разом они все меньше, а с каждым «круцио» обоих колотит сильнее. Юнхо покрыт кровью — она течет из носа, ушей и даже глаз. Минги с ним теперь похож. 

Они доводят друг друга — Минги и себя не щадит, лишь бы Юнхо больно было. Не прекращает, пока рука неметь не начинает, а Юнхо не отползает до края поляны, не видя, что за ней. 

Обрыв, как в лучших традициях маггловских фильмов, которые так разбивали Минги сердце. Говорить сил нет, стоять с каждой секундой все сложнее.

Но он хочет закончить. 

Положить финал их истории. 

И их самих тоже, когда из последних сил толкает Юнхо один раз, второй, третий, пока не раздается треск веток, и тело не исчезает. Никто из них не кричит, но Минги хочется. Ему нужен шаг, чтобы присоединиться к Юнхо, стать драматичным финалом истории нездоровых отношений, но его тянут назад, бросают на землю и сковывают руки. 

Минги видит плохо, слезы застилают обзор, но топот кентавров не узнать невозможно. Смех рвется наружу — такой же, как у Юнхо. Остановить его невозможно, но никто и не пытается. 

Сон Минги убил человека. 

Грязнокровка убила чистокровного. 

Чон Юнхо пал под руками жертвы. 

Минги надеется, что о них напишут книгу, и смеется пуще прежнего, весь масштаб осознавая. Смотрит в лица кентавров и видит в них непонимание, смешанное с неприязнью. 

Надеется лишь, что убьют его сразу, раз сам не успел. 

Гори в аду, тварь.