chapter 10: меня на части

Звук такой громкий, что хочется закрыть уши. Незнакомые голоса вокруг, они бьют по ушам нещадно, но Минги тела не чувствует, двигаться не может и только стонет беспомощно. Разбирает «тише», «поспи еще», «слушай мой голос», хочет кричать какие звуки громкие, но только проваливается в темноту снова, с каждой секундой слыша все тише. 

В следующий раз он просыпается от боли. Рука горит огнем, ее хочется расчесать до мышц, до костей, чтобы больше не чувствовать зуд под кожей. Двигаться он все еще не может. Голосов вокруг больше нет. Слезы текут по щекам, и только чужие теплые пальцы вытирают их. Тихое «ты справишься» раздается едва слышно. 

💔

Он бежит. Весь в крови, грязный и мокрый, цепляется пальцами за гладкие стены, на ногах еле удерживается и кричит во всю мощь легких, когда понимает, что коридор бесконечный. В нем пол весь покрыт водой, смешанный с кровью, с каждым шагом делая темнее и мутнее. 

У коридора нет окон, нет дверей и конца ему не видно, только красный цвет стен вторит кровавой реке в его ногах. Минги хочет упасть, но жить — больше, из последних сил идет вперед, за слезами ничего не видя, от боли воет и на колени падает, когда ломается с концами. Ползет, брюки на коленях раздирая, и ладони в кровь стирает. 

Хочет выбраться. 

И выбраться не может. 

💔

— Дай полотенце!

Голос незнакомый, но Минги его уже слышал. Он кому-то командует, кричит и ругается ужасно неприлично, когда прикладывает холодное полотенце ко лбу Минги. Просит не открывать глаза, даже если очень хочется, обещает помочь, едва ли не умоляет держаться за жизнь. 

Минги бы хмыкнул, только не может. Держаться за жизнь хотелось во сне — наяву уже нет. Отрывки воспоминаний накатывают ударами, мелкими вспышками, в которых над ним чужое тело, тепло мантии на ногах, хриплый шепот и холодное прикосновение к шее. И боль. Адская боль, фантомно отдающая в руку. 

Он бы хотел увидеть и при этом видеть не хотел вовсе. Уродство. Подарок. Автограф. Клеймо, которое ничем не скрыть, потому что в жизни он был Богу неугодным, родившись магом в мире людей, потому что позволил себе поверить, что и этому миру пригодится. Минги часто ошибается, но так масштабно впервые. 

Когда его просят открыть глаза — только если можешь, — он старается изо всех сил. Не знает почему, но старается, будто в этом есть смысл. Стонет поломанным голосом, когда отблеск свечей бьет по глазам, но всматривается в человека рядом. 

Их двое — Минги помнит только один голос. 

— Привет. 

Пытается рефлекторно сглотнуть при виде слизеринцев, но в горле так сухо, что не получается. Едва ли не кряхтит и мысленно благодарит, когда к губам прижимают стакан с водой. Теплая. Неприятно, но Минги пьет столько, сколько дают. 

Слизерин.

Ученики профессора Вектор и профессора Трелони — чистокровные Пак Сонхва и Ким Хонджун смотрят на него. Минги неуютно, а при виде змеи на гербе ученика Пака и вовсе колотить начинает. 

— Чт— Мерлин, прости!

Две мантии летят на пол, скрывая змей под слоями тканей — на вид дорогих и тяжелых, такие себе позволяют лишь богатые. Конечно, чистокровные. Минги с ними раньше разве что в коридорах и пересекался, изредка замечая на завтраках. Они — все, что символизирует собой статус. Держат спины прямо и одеты дорого, только лица их — не маски. В них можно разобрать страх и беспокойство, но Минги почему-то не легче. 

Комната незнакомая. В ней непривычно темно, пахнет травами и мантии разбросаны по всем поверхностям. Минги концентрируется на звездах на потолке, созданных магией, и хочет завыть, когда слышит голос:

— Ты был в отключке трое суток. В тебе столько зельев, что не счесть. Но твоя рука… здесь ничего не может помочь. 

Смешок рвется наружу. Сначала один. Потом второй. Третий похож на начало истерики. Дальше Минги себя не помнит — только слышит безумный смех и чувствует слезы на щеках. Благодарит, что его не трогают, но слов не произносит. 

Истерике нет конца, пока ученик Ким не сжимает его челюсть пальцами и не вынуждает открыть рот, вливая мерзкое на вкус зелье. Оно горчит и заполняет весь рот, с трудом в глотку попадая, но челюсть держат крепко, вырваться на позволяя. 

Ученик Ким с ним не нежничает, сгибает руку и повязку срывает, произнося четкое:

— Смотри. 

И Минги смотрит. На уродливую надпись, на красные рубцы — видит глубину порезов и выть хочет, что такое могла оставить деревянная палочка. Грязнокровка. Там он должен был сдохнуть, но выжил, и в этом, кажется, есть знак судьбы.

— Ох, твой кот, он бегал по коридорам и кричал. Это он помог тебя найти, — нарушает тишину ученик Пак. 

Робур запрыгивает на край кровати и мяукает жалобно, трется головой о ногу Минги, а в его глазах можно рассмотреть слезы, стоит в них всмотреться. Минги говорить все еще не может, но руку — здоровую — с усилием поднимает, чтобы пальцами провести по шерсти. С дрожью ведет выше и ниже, цепляет за ком и вдруг усмехается. Такая знакомая бытовая ситуация, когда ее вовсе не ждешь. 

Минги не хватает сил сказать «спасибо» — и мужчинам, и Робуру. Тело будто наливается свинцом, стоит коту лечь рядом и прижаться носом к боку. Его тепло успокаивает, а вибрации от мурлыканья убаюкивают. 

Темнота к себе снова тянет, только теперь Минги не сопротивляется, почему-то страха не чувствуя вовсе. Только боль в руке и ненависть к волшебному миру. 

Грязнокровка. Тот, чье разрешение не спрашивают вовсе.