chapter 1.

Если честно, Сонхун давно не чувствовал себя таким уставшим. Эта усталость была не той, что накатывает после долгого рабочего дня или бессонной ночи, — нет, что-то более глубокое, словно душу медленно вытягивали через соломинку, оставляя лишь оболочку, которая по инерции продолжала функционировать.

Может, всё дело в вечных переработках: он покидал офис только тогда, когда даже уборщица начинала коситься на него с немым укором. Или в том, что его рацион последние месяцы состоял из кофе, энергетиков и случайных бутербродов из ближайшего магазина. Может, ему просто не хватает тех самых витаминов, о которых так навязчиво твердят с экрана между рекламой шампуня и стирального порошка.

Наверное, стоило бы обратиться к врачу, сдать анализы, разобраться, где зарыта проблема. Хотя он и так представлял себе эту сцену: заходишь к доктору, жалуешься на усталость, а тот, не отрываясь от монитора, выписывает поливитамины и советует «больше отдыхать». Гениально. Почему он сам до этого не додумался?

Не то чтобы Сонхун верил в силу волшебных таблеток. Он вообще разочарован в медицине, и не понаслышке — сталкивался, знает. Личный опыт прежде суждений. Просто он действительно устал и был бы рад, если бы его проблемы решились если не по щелчку пальцев, то хотя бы с минимальным усилием.

Вонён на очередном свидании рассказывает о новом креме для лица — том самом, что непременно разгладит все морщинки, подарит коже сияние и вообще сделает из неё такую конфетку, что весь мир обзавидуется. Её голос звучит так воодушевлённо, будто она открыла лекарство от рака, а не купила очередную баночку с сомнительным содержимым за баснословные деньги.

Пак даже не пытается изобразить интерес. Он сидит, уставившись в тарелку с недоеденным чизкейком, и думает, что готов скупить весь этот чудо-крем и есть его ложками, если тот и правда поможет почувствовать себя лучше. Хотя, зная цены на косметику, проще накопить на билет до Мальдив — эффект для самочувствия примерно тот же. А может, именно отдых на Мальдивах ему и нужен?

И кто вообще верит в эти сказки? Чистой воды маркетинг. Неужели так сложно понять, что для свежести кожи и здорового организма достаточно хорошо спать и не нервничать? Правда, в его случае первое недоступно из-за работы, а второе — из-за жизни в целом.

— Ты меня совсем не слушаешь, — Вонён откладывает ложку, прекращая терзать ни в чём не повинный чизкейк. Её брови сходятся на переносице, а в глазах появляется знакомый блеск, и Сонхун понимает: Чан готовится к «серьёзному разговору». — Тебя что-то тревожит?

Пак хотел бы сказать, что нет. Хотел бы улыбнуться той самой фирменной улыбкой, что когда-то сводила Вонён с ума, и перевести разговор на что-нибудь приятное. Но сил на это уже не осталось, а признаться вслух в том, что его съедает изнутри, он не может. Они обсуждали его состояние уже сотню раз, и Чан каждый раз рассыпалась в советах, а потом — в извинениях за то, что не может помочь ему почувствовать себя лучше.

Сонхуну то и дело приходится успокаивать её — она принимает всё на свой счёт. Начинает терзаться мыслью, что она плохой партнёр, что недостаточно поддерживает, что, может быть, именно она — причина его состояния. Как наивно порой верить, что любовь — панацея от всех бед. Впрочем, не ему судить: он сам когда-то так думал, пока не оказался в созависимых отношениях с человеком в депрессии. Тогда это едва не утянуло на дно его самого.

— Сонхун? — голос Вонён становится тише, в нём проступает беспокойство.

Почему-то хочется просто встать и уйти. Не объясняя причин, не оправдываясь, не придумывая отговорок — встать и уйти. Сонхуну кажется, что он участвует в спектакле на двоих, а может, и не на двоих вовсе. Он день за днём живёт по прописанному сценарию, не отступая ни на шаг. Быть прекрасным работником? Пожалуйста — вот тебе переработки и вечный стресс. Хорошим другом? Изволь — выслушивай чужие проблемы, давай советы, поддерживай. Любовником? Парнем? Ровно столько, сколько от него требуется, и даже больше.

Интересно, где заканчиваются чужие ожидания и начинается он сам? Или его давно уже нет, а есть только удобная копия, исправно выполняющая возложенные на неё функции?

— Тебе неинтересно? — в голосе Вонён проступает лёгкая обида.

Конечно, неинтересно. Всю рабочую неделю он мечтал только о том, чтобы услышать восторженный отзыв о новом креме, который рекламируют по всему Сеулу на каждом углу. Его прямо-таки распирало от любопытства узнать, сколько морщин способна разгладить одна маленькая баночка и правда ли она творит чудеса.

Не подумайте, Пак не всегда был таким циником. Было время, когда он с искренним интересом слушал рассказы Вонён — о косметике, о работе, о подругах. Задавал вопросы, запоминал детали. Он и сам не понимает, как оказался в этой беспросветной яме, где один день неотличим от другого, а единственная радость — момент, когда голова касается подушки.

Просыпаться каждый день и не видеть впереди спасения — то ещё испытание. Когда теряешь все ориентиры и не понимаешь, зачем всё это и что с этим делать. Работа ради работы, отношения ради отношений, жизнь ради... чего?

Возможно, Сонхуну нужна пауза. Взять отпуск, уехать подальше — туда, где нет интернета, рабочих звонков и необходимости изображать интерес к кремам для лица. А может, стоит как следует напиться. До беспамятства. И желательно не в одиночку — страшно почувствовать себя полным ничтожеством, у которого, кажется, и друзей-то не осталось. Хотя позвонить им всё ещё можно, номера есть. Правда, в последний раз он делал это... когда? Месяца три назад?

По правде говоря, Пак давно подозревал, что Вонён не слишком в нём заинтересована. И винить её он не мог — сам он давно превратился в унылую тень себя прежнего. Он и сам не вкладывается в отношения так, как раньше. Просто в какой-то момент они, сами того не заметив, свернули не туда.

Исчезла романтика с её неожиданными сюрпризами, страстные поцелуи, от которых кружилась голова, нежность на закате, когда весь мир будто замирает только для двоих. Стало больше неловких пауз, меньше встреч, а разговоры — поверхностными, ни о чём. Будто они женаты уже тысячу лет, а не встречаются какой-то год, да и то без серьёзных обязательств.

— Думаю, нам стоит остановиться, Вонён, — произносит он, наконец собравшись с духом. Слова вылетают резко и неожиданно даже для него самого, как пробка из бутылки шампанского. — И мне хотелось бы знать, что ты об этом думаешь.

Вежливость просыпается в нём совсем не вовремя. Если уж быть хорошим парнем — то до самого конца. Пусть кто-то с этим и не согласится, но даже боги могли бы подтвердить: Сонхун очень старался вести себя правильно в этих отношениях.

Он красиво ухаживал, как главный герой корейской дорамы: дарил цветы и подарки без повода, осыпал комплиментами даже тогда, когда она была в старых домашних штанах и с растрёпанными волосами. Встречал с работы и провожал до дома, будто она — хрупкая принцесса, неспособная самостоятельно добраться из пункта А в пункт Б. Водил на свидания в лучшие рестораны города, где одно блюдо стоило как его дневная зарплата.

Он делал сотни фотографий с Чан и выкладывал их в соцсети, тщательно подбирая фильтры и хэштеги, чтобы все видели, какая у него прекрасная девушка. Отмечал даже незначительные даты — день первого поцелуя, месяц отношений, годовщину первого совместного похода в кино — и всячески показывал, как она ему дорога.

Просто так бывает, когда что-то внутри перегорает и ты больше не можешь идти по выбранному пути. Это не случилось за один день — всё просто копилось, как снежный ком, и вот они здесь, среди равнодушия и обломков былых желаний, пытаются изобразить нормальное свидание в кафе, где играет слишком громкая музыка.

Так бывает, когда однажды застаёшь свою девушку с другим. И пусть не в собственной спальне, как в дешёвых мелодрамах, и не в ресторане, мимо которого случайно проходил, — сцена оказалась куда будничнее и от этого страшнее. Обычный вечер, обычная улица под её домом, фонари, разбавляющие темноту жёлтыми пятнами, — и чужая машина, слишком блестящая для этого квартала. Мужчина выходит первым, огибает капот неспешно, по-хозяйски, и открывает ей дверцу с той обкатанной галантностью, которую не сыграть — ею либо владеешь, либо нет. И Вонён, прежде чем скрыться в подъезде, тянется на цыпочках и целует его в щёку. Легко, мимолётно, но с той нежностью, что не подделаешь и не выдашь за жест благодарности случайному попутчику.

Сонхун стоял в тени соседнего дома — не прятался специально, просто не успел ни окликнуть, ни отвернуться — и смотрел, как на лице Вонён расцветает улыбка. Та самая, которую он помнил наизусть по первым месяцам их отношений и которую давно перестал вызывать сам. Улыбка досталась не ему. Странно, но в тот момент он не почувствовал ревности — только глухую, почти академическую тоску узнавания, будто читал старое письмо, адресованное не ему.

— Думаю, ты прав, — голос Вонён звучит спокойно, почти буднично, будто речь шла не о конце их отношений, а о смене маршрута такси. И в этом спокойствии, в этой готовности согласиться без единой попытки удержать, Сонхун слышит куда более честный ответ, чем во всех предыдущих «сериозных разговорах» вместе взятых. Облегчение, которое она не успевает скрыть, ложится на стол между ними третьим собеседником — и, кажется, только оно одно здесь по-настоящему живое.

Пак никогда не говорил ей о том, что видел её с другим. Две недели он убеждал себя, что это был брат, друг, коллега — подбирал объяснения, как затыкают пробоину в лодке случайной тряпкой, зная, что вода всё равно найдёт щель. Но разве коллег целуют в щёку с таким выражением лица, с каким смотрят на человека, только что подарившего звезду с неба? А может, ему вообще показалось. Может, он настолько устал, что научился видеть предательство даже там, где его нет, — просто чтобы иметь право хоть на какое-то чувство, острое, настоящее, а не эту вечную серую усталость.

Но правда была простой и куда менее романтичной: Сонхун устал, и ему невыносимо не хотелось разбираться ещё и с этим. Можно сказать, что взрослые люди так не поступают, что нужно было спросить, поговорить начистоту, отвоевать себе право на ответ. Да, наверное. Но у Пак Сонхуна давно не осталось сил бороться хоть за что-то — он умел лишь молча идти ко дну, экономя дыхание для следующего дня.

— Ты даже не спросишь? — Чан упирается локтями в стол, опускает подбородок на сложенные ладони. Поза получается милой, почти кокетливой — привычка, отточенная годами внимания, которое теперь адресовано не ему. Она красива, очаровательна, и по-прежнему очень нравится Сонхуну — как нравится вид из окна поезда, который вот-вот тронется в другую сторону. Вот только он давно не чувствует, что имеет право на эту симпатию. Она никому не нужна — ни ей, ни, судя по всему, даже ему самому. Где-то на самом дне, куда он в последнее время предпочитал не заглядывать, он это прекрасно понимает.

— А есть ли в этом смысл? — Сонхун пожимает плечами с той наигранной лёгкостью, за которой обычно прячут что-то по-настоящему тяжёлое. — Он выше, круче, сильнее? Зарабатывает больше? Целуется лучше?

— Так ты знал? — в глазах Вонён мелькает удивление, смешанное с чем-то похожим на вину, — быстрая тень, которую она тут же старается спрятать за невозмутимостью.

— Случайно увидел вас у твоего дома, — признаётся он, и странным образом на душе становится легче, будто он наконец-то выпустил из рук что-то, что слишком долго носил за пазухой. — Кстати, красивая машина. И цветы шикарные.

По щекам Вонён разливается румянец — не тот, что от смущения на первом свидании, а другой, тяжёлый, стыдливый. Но держится она молодцом. И Сонхун вдруг понимает со всей отчётливостью: у них всё серьёзно. Не у него с ней — а у Чан с тем парнем, который умеет дарить правильные цветы, водить правильную машину и, судя по всему, просто быть рядом, когда это нужно, а не когда получается выкроить время между переработками.

— Я должна была тебе рассказать, просто не было подходящего момента, — оправдывается она, и в её голосе звучит настоящее сожаление — не о том, что случилось, а о том, как долго они оба играли в спектакль, финал которого был предрешён задолго до этого вечера. — Ты постоянно работал, в последнее время мы почти не виделись.

— Самый первый момент — уже подходящий, Вонён, — устало отвечает Сонхун, и в этой усталости куда больше правды, чем в любом упрёке. — Хотя, если честно, я даже рад. По крайней мере, теперь я знаю, что дело не только во мне.

Что ж, по крайней мере, им обоим почти не больно от этого разрыва — так бывает, когда рана заживает раньше, чем успеваешь заметить порез. Возможно, потому, что оба давно, каждый про себя, понимали: это неизбежно, и просто ждали повода произнести это вслух. Пак не собирается долго грустить — по крайней мере, не намерен с этим затягивать. Впереди дела поважнее. Например, разобраться, наконец, что делать со своей собственной, вечно отложенной на потом жизнью.

Продолжение следует...