’цена покорности

❕❕ TW : насилие ❕❕

Яркая лампа слепила глаза, монотонно гудя и выжигая тени из углов. Воздух здесь всегда был тяжелым, сгущенным. Даже самые совершенные медицинские техники, которыми Орочимару обрабатывал тела, не могли полностью заглушить эту специфическую, мертвую вонь. 

В закрытом подземном пространстве смешалось столько запахов, что с трудом их различишь : едкий формалин, перекись водорода, старые пергаменты, застарелая кровь и даже тот самый удушливый смрад разложения, который сочился от десятков тел, подвешенных вдоль сырых каменных стен. 

Кабуто стоял у высокой металлической кушетки, протирая ее от свежей крови и параллельно перебирая инструменты. Его пальцы, привыкшие к вскрытию тел и зашиванию ран, сегодня едва заметно подрагивали. 

Нет, страха не было. Никакого. Было лишь напряжение, которое годами строилось на грани между жаждой полного растворения в чужой воле и потребностью найти в этом подчинении долгожданный покой. 

Годы забвения, чужих ролей, напрочь стертой идентичности сильно повлияли на психику, позволив ей искать спасение в абсолютной уязвимости, превращая издевательства и унижения в единственный известный ему способ почувствовать себя живым хотя бы на мгновение. 

Но одно дело - выстраивать вывернутые наизнанку сценарии у себя в голове, в тишине собственного разума, где границы всегда контролируются. И совсем другое - стоять в этой кромешной камере в окружении подвешенных гниющих тел, среди которых он сам согласился стать частью интерьера. 

Чужая холодная ладонь неожиданно легла ему на затылок. Длинные тонкие пальцы вплелись ему в волосы и резко дернули вверх, заставляя запрокинуть голову.

— Ты слишком усердствуешь, мой мальчик, - раздался прямо над ухом тихий голос, от которого по позвоночнику пробежали мурашки, - Пытаешься отдраить до блеска то, что принадлежит мне… Неужто забыл свое место? 

Кабуто судорожно сглотнул, чувствуя, как внутри вспыхнул знакомый трепет. Его тело предательски подалось навстречу этому давлению. 

— Орочимару-сама… - выдох сорвался с губ, превратившись в тихий, сдавленный полустон. 

— Ты забываешь, кому принадлежит твое тело и разум. Пора освежить твои воспоминания. 

Прежде чем Кабуто смог открыть рот и произнести хоть слово, Орочимару резким, грубым движением впечатал его в холодную металлическую поверхность. 

Удар выбил из легких весь воздух. С кушетки с громким звоном упали металлические инструменты, рассыпались чистые марлевые повязки. Привычное стремление к подчинению толкнуло Кабуто навстречу происходящему, заставляя зажмуриться и смириться. 

В этот миг вся иллюзия, которую он выстраивал годами, окончательно рухнула. 

То, что раньше в фантазиях казалось спасительным стиранием личности, в грязной действительности оказалось абсолютным насилием. Орочимару ломал Кабуто так, как ломают неисправный инструмент или игрушку. 

Кабуто вжался лицом в холодную поверхность стола, зажмурившись до искр перед глазами. Когда чужое тело безжалостно вторглось в его личные границы, по его телу прокатилась волна жгучей, разрывающей боли. 

Каждый толчок отдавался в позвоночнике тупым, звенящим ударом. Кабуто вжался зубами в собственное запястье, глуша крики. 

Может, его извращенный внутренний мир и требовал этого растворения, но само тело уже не соглашалось с тем, что происходило. 

Реальность оказалась слишком тяжелой. Боль - слишком настоящей. Воздух - слишком грязным. А унижение - слишком абсолютным. 

С каждым новым грубым движением Кабуто чувствовал, что из него выбивают не просто гордость, а последние крошки человеческого достоинства. Он превращается в такой же кусок мяса, ничем не отличающийся от тех, что висели на крючках вокруг них. 

Хотя нет. Отличался. 

Он, к огромному сожалению, был жив физически. 

Тишина, воцарившаяся после, оглушила сильнее любого взрыва. 

Орочимару отстранился так же внезапно, как и появился. Он медленно и аккуратно подправил свою фиолетовую мантию. Окинув безразличным взглядом тело на кушетке, он развернулся и скрылся в темном проеме коридоров, оставив после себя лишь шуршание плотной ткани по каменному полу. 

Кабуто долгое время лежал неподвижно. Тело горело. Внизу живота и в области поясницы жгло от чужого присутствия, а на бедрах уже проявлялись багрово-черные пятна от его пальцев - синяки, которые еще долгое время будут напоминать о произошедшем. 

С трудом переведя дыхание, Кабуто медленно приподнялся на локтях и тяжело опустился на кафельный пол. Холодный воздух, пропитанный трупным запахом и химикатами, обжег разгоряченную кожу. Ткань порванного халата безвольно висела на плечах. 

Перед глазами стояла пелена. 

Внутри не было облегчения. Не было того желанного сладкого забвения, ради которого его рассудок годами выстраивал эти защитные схемы. 

Ничего не было. 

Кабуто поднял дрожащие руки и посмотрел на свои ладони. 

В этот момент до него дошло, что все это время его собственный разум обманывал его. Он столько лет убеждал себя в том, что способен контролировать эту тягу, что его подчинение - осознанный выбор. Но столкновение с действительностью показало совсем другое. 

Тошнота подступила к горлу. Его трясло крупной дрожью. 

Впервые в жизни он почувствовал чистую ненависть. Нет, не к миру и даже не к Орочимару. А к самому себе. К своей психике, к своему телу, к этой извращенной особенности, которая и превратила его покорность в инструмент для собственного уничтожения. 

Его собственный фетиш стал ловушкой, открывшей дверь для реального насилия. 

Прошло много времени, прежде чем Кабуто смог выпрямиться и встать на ноги. Он молча наклонился и стал собирать разбросанные инструменты, возвращая помещение в прежний, безупречный вид. 

Снаружи он снова стал идеальным помощником своего господина. Но глубоко внутри что-то умерло навсегда, оставив после себя лишь желание выжить любой ценой и вернуть долг.