candles and bullets

— Посмотри на меня, – его голос раскатывается волной жара по всему твоему телу, губы, пересохшие от жажды, дрогнули, а ноги внезапно подкосились, но лишь один его взгляд способен удержать тебя куда лучше, нежели сама гравитация. 

Зришь на него снизу вверх, почти что не моргая, словно опасаешься, что он развеется, словно мутно-пряный сон, почти что на грани пробуждения. Когда его пальцы проводят по твоим губам, задевают шероховатые ороговевшие кусочки кожи, ты борешься с внезапным импульсом, дабы не укусить его, но затем проигрываешь – столь позорно и быстро, что осознание приходит к тебе с опозданием. 

Он лишь бархатно смеётся, словно никакого наказания за непослушание не последует, но вы оба знаете, что это обман. Он ощущает твой укус ещё пару секунд – слабую пульсацию на кончике пальца, а затем проталкивает указательный и средний пальцы прямо в твой рот. 

— Какая непослушная, но целиком и до последней капли – моя, – он смотрит на тебя зачаровано, будто в мире нет ничего более драгоценного. Его пальцы касаются твоих зубов, словно подтрунивает, а затем надавливает на язык, отчего ты закидываешь голову вверх то ли от испуга, то ли от предвкушения. 

— У меня для тебя подарок, – шепчешь на единственном вздохе-выдохе, когда его пальцы наконец-то покидают твой рот и едва уловимая в блеклом свете единственной лампы нить слюны тянется между вами, словно единственное подтверждение той байке из японской мифологии о красной нити, что связывает двух людей. 

Взглядом указываешь ему на маленькую тумбу на резных ножках, где лак уже успел потрескаться то ли от старости, то ли от пренебрежения. Эта маленькая комнатушка в Голландии в каком-то дешёвом отеле стала вашим приютом на эти пару турбулентных ночей. «Всего лишь переждать шторм», – твердили вы оба, но совершенно молча, ведь ваши сердца и так знали мысли друг друга. 

Шёлковые багровые обои сжимали и до того маленькое пространство, но вам большего и не нужно было. Осаму неспешно шагает к тумбочке, ворот его рубашки уже подавно расстёгнут, словно одно пребывание с тобой повышает температуру его тела до невозможности. Он рассматривает коробочку некоторое время, а затем достаёт огромную свечу в стеклянной колбе. Затем Осаму поворачивается вполоборота и изгибает вопросительно бровь. 

— Массажная свеча, – просто и без излишеств произносишь ты, — я видела, что в последнее время ты был напряжен, поэтому подумала, что массаж может это исправить, – к тому времени, когда ты уже закончила говорить, он успел зажечь свечу и тесную обитель окутал острый аромат хвои и лаванды. 

Ты подбираешься к нему со спины, знаешь, насколько это опасно, но он доверяет лишь тебе, поэтому такая выходка не заканчивается пулей между глаз. Твои руки осторожно скользят по его плечам, снимают хлопковую чёрную рубашку, а затем та бесшумно падает вам под ноги. Ты накрываешь его глаза своими ладонями, приходится привстать на носочки, дабы дотянуться до него, а затем ведёшь его к небольшому диванчику. 

Каждое прикосновение отзывается в ваших телах электрическими разрядами да мурашками, Осаму держит в руках свечу, языки пламя дрожат от его резких и сдержанных выдохов, колышут да убаюкивают пламя, но оно такое же упрямое, как и ты, отказывается вот так просто погаснуть. 

Он ставит свечу возле ножки дивана, а затем ложится на живот. Ты садишься ему на бёдра, а затем нежно да медленно ведёшь коготками вдоль его спины. Из его уст вырывается протяжный стон-хрип, но на твоих губах лишь улыбка. Сейчас не нужно спешить, да и некуда. У вас всё время на этой планете, даже если это не так. На его спине, коя усеяна мириадами родинок и шрамов, проявляются красные полосы от твоих прикосновений – метки твоей жадной жажды к нему. 

Ты ведёшь ладони снизу вверх осторожно, но уверено. Покамест свеча растапливает эфирные масла внутри, ты разогреваешь его тело. Чувствуешь, как напрягается каждая мышца на его спине, а затем благодаря твоим движениям – успокаивается и расслабляется. А затем, шалости ради, ты склоняешься над его ухом и шепчешь:

— Вот так просто сдался и уснул? У меня ещё десерт есть, – ты слабо прикусываешь мочку его уха, а затем хитро хохочешь, задевая своим дыханием его ушную раковину. 

— А ты так и нарываешься на неприятности, огонёк, – его голос хриплый от сонливости и расслабленности, но не это сбивает тебя. Ты привыкла к «свет мой», «агнец» и «ягнёнок», но он вновь удивляет тебя новым ласковым прозвищем. Толпа дрожащих мурашек взрывается под твоей кожей, но руки не дрогнули ни на секунду. 

Спустя пятнадцать минут, когда свеча наконец-то хорошо прогорела, ты тянешься к ней, а затем задуваешь пламя одним резким толчком воздуха изо рта. Пальцы нехотя тянутся к ещё горячему воску, но ты преодолеваешь мнимый страх. К твоему удивлению на руках вместе с восковой корочкой остаются и эфирные масла. Не желая тратить драгоценные секунды, ты осторожно наливаешь пару капель на его спину, отчего его тело натягивается, словно струна, а с губ вырывается чуть более резкий стон, но он не останавливает, вверяет контроль и своё тело лишь тебе одной. 

И пока ты неспешно растираешь эфирные масла хвои и лаванды в его кожу, в нос ударяет запах чего-то спокойного и мятно-свежего. Диван едва уловимо скрипит под вами от неудовлетворения из-за двойной тяжести, но вам плевать. Ты зачаровано смотришь, как блестит кожа Осаму в мутно-оранжевом свете лампы, как его лопатки расправляются под твоими умелыми движениями. Ты осторожно разминаешь каждый узел, стираешь всякое напряжение с его тела и души, ведь это равноценная работа. Там, где он дарит тебе покой, ты страхуешь его уверенностью и любовью. Там, где он рискует собой, ты кутаешь его в свои объятия и охраняешь его сны. Там, где он теряется в криках врагов и хриплых кровавых предсмертных агониях, твой смех ведёт его домой. 

Солнце уже давно упало в прожорливый рот ночи, но вам всё равно. Где бы вы ни были, вы обретаете дом и покой, покамест вдвоём. И что бы ни случилось, ты готова сидеть часами, рассказывая ему глупые истории и втирая ему эфирные масла, дабы унять дрожь его рук, проклятую память мышц о том, как причинять боль. И когда его ресницы перестают дрожать, ты понимаешь, что он уснул; осторожно слезаешь с его бёдер, чтобы накрыть его тело пледом и поцеловать в висок. Хотя бы на одну ночь ты жаждешь стать его хранителем, его обителью покоя и тишины. Магазин глока тихо, но уверенно щёлкает, когда ты проверяешь запас пуль, а затем садишься на кресло-качалку прямо возле дверей, дабы встретиться лицом к лицу с теми, кто посмеет посягнуть на его покой, на вашу любовь, против вас. Даже если это будет целый мир.