bulletproof heart

Хао многого не понимал. Не понимал, в какой именно момент его опустили на колени, не понимал, в какой момент грязь на языке перестала ощущаться чем-то противным. Мозг перестал функционировать к моменту, как время перевалило за полночь — или, быть может, за пять часов утра. Он уже не разбирался.

Около Башни было пусто. Место, что когда-то было городом, хоть мрачным и оттого противным, сейчас стало пустырем; там, где когда-то люди прижимались к земле головой, бормоча одни и те же слова, желая получить долгожданное спасение, сейчас был лишь пепел.

Хао сплевывал кровь изо рта чаще, чем свою слюну; вечерами он бродил по пустым коридорам Башни, из которой хотел найти выход. Выходы были завалены цементом, окна были заколочены досками; перед сном по их комнатам ходили проверяющие и выписывали себе в блокнот тех людей, которые не оставались на месте.

Хао ускользает из комнаты, как только ее дверь захлопывается с обратной стороны.

Хао бежит вперед, несмотря на боль в теле и адреналин, от которого лишь перехватывает дыхание. К моменту, как находит выход во двор, тело трясет еще сильнее, и он валится на пол, жадно вдыхая свежий ночной воздух — словно недолгое ощущение свободы, что совсем скоро сойдет на нет.

— Ты замерзнешь, — звучит голос Джиуна неподалеку.

Хао не находит силы поднять на него взгляд. Он не дергается, когда Джиун садится рядом, попутно стягивая с себя капюшон.

Черный капюшон — признак опасности. Обычные люди не носили их; те, кто носил, всегда хотели лишь причинить боль: именно они были главными, в их руках, с момента завладения городом, находилась вся власть. Хао, свободолюбивый по характеру, противился этому до конца. Иногда это не получалось.

— Тебе не следует рисковать собой, — говорит Джиун после небольшой тишины.

— Я не рискую.

— Тебя вчера чуть ли не задушили из-за того, что ты не захотел подчиняться. Это ли не глупость?

Хао мотает головой и послушно позволяет Джиуну приподнять его подбородок, чтобы получше взглянуть на шею. На ней все еще остались красные следы, отпечатки пальцев.

— В следующий раз они просто воткнут тебе нож прямо сюда. — Джиун слегка надавливает на сонную артерию Хао. Не заметив никакой реакции Хао, он вздыхает и убирает руку. — Если бы я не успел спасти тебя?

— Но ты же успел.

— Я не могу делать это постоянно.

Хао морщится. Джиун постоянно лез не в свое дело и брал на себя лишнюю ответственность, играл роль старшего брата, о которой Хао никогда его не просил. Они даже не были связаны кровью.

— Он сказал, что я буду его марионеткой. — Хао звучит более хрипло, чем обычно.

Вместо покорности он постоянно бросал вызов, вместо беспрекословного подчинения он игрался с собственной жизнью и все равно выходил победителем.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал? Умолял тебя о пощаде? Был послушным, как щенок?

— Да. Умоляй меня.

— Я скорее умру.

Иногда казалось, что его удача скоро закончится.

— Тебя спасло только то, что я успел прийти вовремя. А если бы я опоздал? Если бы… — Джиун не может продолжить фразу. В этом даже нет необходимости. Хао и сам знает, что конкретно Джиун имеет в виду.

— Они не убьют меня, — говорит Хао скорее для себя, но сам не верит. Его голова укладывается на плече Джиуна, и впервые за долгое время ему не приходится прятать в руке карманный нож, чтобы суметь себя защитить. Его дыхание выравнивается.

— Я могу попросить тебя об одном одолжении? — спрашивает Хао. Его мысли крутятся вокруг одного и того же.

— Каком именно?

Джиун слегка отдаляется от Хао, замечая, как измучен он физически, но как тверд его голос. Бледность лица кажется незначительной по сравнению с горящим взглядом; хрупкость каждого движения контрастирует с жаждой свободы, которой сам Хао не может противостоять.

— Я могу увидеться с Ханбином?

— Нет.

— Пожалуйста, хен.

— Я сказал, нет. Не усугубляй и без того сложную ситуацию.

— Всего лишь одна встреча, хен. Я не прошу многого, — просит Хао. Слово «хен», как последняя надежда на жалость Джиуна, вырывается часто. Джиун был старше его на пять лет; он все еще остается единственной опорой дл Хао, которому недавно перевалило за двадцать.

Джиун продолжает смотреть на него, ничего не отвечая.

— Это может быть опасно для него самого. Если кто-то узнает, что мы втроем связаны, нас всех убьют. Узнают, что он дорог тебе, — будут использовать как рычаг давления.

— Нет никакой гарантии, что я выберусь отсюда живым. Я хочу увидеть его, Джиун.

Джиун снова молчит. Он перебирает ткань рубашки Хао, на которой следы пота начали смешиваться со следами крови — им даже не позволяли менять одежду. Они должны были ходить в одном и том же до тех пор, пока их тело не окажется гнить в земле.

Но пока Хао продолжает дышать, пока находится в здравом уме и рассудке, он не сдастся просто так. Джиун знает это и сейчас треплет Хао по волосам, так, будто он снова неловкий мальчишка-подросток в его глазах.

— У вас будет одна встреча. Не больше. Я возьму ночное дежурство завтра и приведу Ханбина в Башню.

— Я встречусь с ним уже завтра? — Лицо Хао осветляется.

Его слова отражаются от мокрых холодных стен. Капли дождя падают на землю, тучи сгущаются на ночном небе, но Хао даже этого не замечает. Он не может скрыть улыбки, даже когда Джиун закрывает рот ему рукой и вскоре затаскивает обратно в дверной проем запасного выхода.

— Я не могу ничего тебе обещать, но я постараюсь, — говорит Джиун тише, оглядываясь по сторонам. Убедившись, что выкрик Хао не привлек к себе ненужное внимание, он вновь взъерошивает волосы Хао и стряхивает с нее дождевые капли. — Пока иди в свою комнату. Завтра еще увидимся.

Хао впервые не спорит с Джиуном.

***

Когда Джиун заходит в комнату Ханбина ночью и бормочет что-то невнятное, стоя у его кровати, Ханбину кажется, что Джиун просто сходит с ума.

— Хочешь сказать… я смогу увидеть его завтра?

— Да. Я могу организовать вам встречу, если ты обещаешь не делать ничего опасного.

Ханбин вскакивает с места и начинает тереть глаза. Сонливость покидает тело за считанные мгновения. Та мысль, которую он старательно откидывал прочь, потому что это было невозможным, сейчас становится реальностью.

— Только ты можешь оказать на него влияние. — Джиун даже не пытается скрыть физическую усталость. Его плечи слегка сгорблены, взгляд потух. В последние дни Ханбин не видел ни разу, чтобы Джиун спал больше пары часов и ел хоть что-то. — Ты ведь сам знаешь, насколько он упертый. У меня нет никаких идей, как с ним совладать.

— Почему ты думаешь, что у меня они есть? — спрашивает Ханбин.

— Потому что вы вместе, Ханбин. — Джиун вздыхает, подбирая правильные слова. — Он постоянно подвергает себя опасности и делает это нарочно.

Ханбин сглатывает. Он имеет представление, о каких опасностях идет речь. Хао не просто так заперли в Башню, из которой нельзя выбраться по своей воле.

— Он… в порядке сейчас? — Ханбин хочет спросить многое, узнать, насколько плохо сейчас Хао и может ли он помочь хоть чем-то, но уже сам знает ответ.

Джиун снова молчит. Ханбину хочется встряхнуть его за плечи и сказать, чтобы он перестал решать все проблемы самостоятельно. К горлу подступает тошнота.

— Да, пока в порядке. — Пока. Джиун перебирает пальцы, теребит кольцо на безымянном, снимая и заново надевая его. — Его на днях чуть не придушили из-за того, что он нагрубил одному из парней.

— Его… что?

Джиун вновь закрывает лицо руками, трет виски.

— Мне нужно было отвлечь от него подозрения. Если бы кто-то узнал, что мы с ним знакомы, нас бы двоих… — Убили. Ханбин кивает: он знаком с правилами этой нелепой игры, в которую они все оказались завязаны — Джиун, связанный со Святой Девяткой обязательствами, и близкий ему Хао, противящийся проявлению контроля. Ханбин любил их обоих, но делал это по-разному.

И его сердце сейчас бьется так сильно, как не билось никогда раньше.

— Что произошло дальше? — спрашивает Ханбин, не желая получать ответ.

— Мне пришлось отдать ему на расспрос Тэхену, одному из главных. Смышленый парень, но слишком… жестокий, если ему кто-то не понравится. Хао договорился с ним до того, что Тэхен его чуть не… задушил.

Хотя Джиун говорит это спокойно, размеренно, его руки трясутся. Невозможно было убить в себе все живое, любые чувства, даже если сильно постараться.

— Сейчас Хао в порядке? — спрашивает Ханбин снова. Джиун кивает, и когда он поднимает голову, Ханбин замечает на его щеках слезы. Джиун никогда не плакал.

— Тебе нужно с ним поговорить. Убеди его, что лучше помолчать, позволить им победить, чтобы в конечном итоге выиграть смогли мы. Это все требует время. Мы не сможем вытянуть его оттуда за одну ночь, при этом не вызвав лишних подозрений.

— Когда я смогу с ним увидеться? — Тошнота снова подступает к Ханбину, в воздухе будто снова чувствуется запах Хао. Сейчас он преследует Ханбина повсюду.

— Завтра ночью. Я смогу привести тебя в его комнату на пару часов, но тебе обратно нужно будет вылезать через окно. В стенах Башни есть небольшая лазейка, о которой мне недавно проболтался напарник.

Ханбин думает пару секунд. Он прокручивает в голове возможные исходы событий, останавливаясь на самих плохих; ничего не казалось страшным, когда существовал шанс оказаться рядом.

— Хорошо.

***

Ханбин не может больше заснуть, возвращаясь к одним и тем же воспоминаниям. Несколько раз он открывает глаза, находя себя в пустой тихой комнате; несколько раз он спускается в комнату Хао и, заперевшись там изнутри, перебирает его вещи.

Самому себе он кажется безумцем. Каждый раз, когда проходящий мимо дергает ручку двери комнаты Хао и обнаруживает, что она закрыта, Ханбин лишь сильнее прижимает к себе его одежду.

Ближе к следующей ночи он идет вслед за Джиуном по пустырю, игнорируя волнение в груди. Джиун держит его за талию, позволяя удержаться на ногах. Дойдя до стены, ограждающей Башню и остальной город, погруженный в сон, Джиун говорит что-то напарникам по рации.

Хао уже дожидается его в своей комнате.

— Дерьмово выглядишь, — бормочет он, когда Ханбин переступает порог комнаты.

Джиун смотрит сначала на него, потом переводит взгляд на Ханбина — они оба молчат, просто смотря друг на друга и находясь по разные стороны комнаты. Никто не делает шаг навстречу, будто дожидаясь момента, кто сдастся первым.

— У вас есть около часа. Я постучу в комнату три раза, прежде чем открою замок, — говорит Джиун и идет в сторону двери. Ханбин бормочет что-то невнятное в ответ, и Хао не дает ему сказать что-то. Он притягивает Ханбина в объятие, утыкаясь носом ему в шею.

Комната Хао погружается в полумрак. Джиун закрывает дверь на замок с той стороны и оставляет после себя лишь тонкую полоску света, прорывающуюся из коридора.

— Ты идиот. Ты знаешь это? — говорит Ханбин. Хао только усмехается, касаясь губами его шеи:

— Знаю.

Ханбин не осознает до этого момента, как сильно скучал по его голосу. Он впервые за долгое время чувствует себя спокойно.

— Ты часто снишься мне. — Хао набирает между ними небольшую дистанцию, вглядывается в лицо Ханбина.

— И что происходит в этих снах?

— Ничего. Просто мы. Я после них всегда чувствую себя лучше.

Ханбин пытается улыбнуться, правда пытается, но его кончики губ все не могут приподняться. Вместо этого он наклоняется вперед и целует Хао, целует так, как давно хотел: притягивая к себе ближе за шею, за волосы, слегка наклоняется его голову, чтобы углубить поцелуй.

— Ты должен пообещать мне, — шепчет Ханбин, когда Хао тянет его к матрасу, лежащему на полу, и садится на его бедра.

— Пообещать что?

— Что будешь осторожным. Я не хочу, чтобы ты умирал.

Хао спускается к челюсти Ханбин, оставляет нежные, практически невесомые поцелуи. Ханбин подается телом ему навстречу, когда Хао зализывает его мочку уха — находит слабую точку, которой умело пользуется. Ханбин, изголодавшийся по таким прикосновениям, по Хао, позволяет ему это сделать.

— Я… не могу обещать тебе ничего, — выдыхает Хао.

— Почему? — Ханбин хочет потребовать объяснений, но вместо этого только прижимает Хао ближе к себе, вжимая его бедра в свои.

Он слегка дрожащими руками стягивает с Хао рубашку, разделывается с каждой пуговицей: на его груди заметны следы грязи, следы, похожие на следы от порезов — недостаточно глубокие, чтобы причинить вред, но заметные.

— Что они сделали с тобой?

Хао не отвечает; Ханбин не ждет ответа. Он только оглаживает кожу Хао, останавливаясь пальцами на грудной клетке, где отчетливо заметно его бьющееся сердце.

— Я в порядке, — выдыхает Хао. Его дыхание слегка учащается, когда Ханбин касается губами синяков на его груди, поднимается к его ключицам.

— Ты не в порядке, — выдыхает Ханбин.

— Я… не хочу об этом говорить.

Ханбин не возражает.

Он притягивает Хао к себе ближе за бедра, позволяя полностью сесть на них. Пробежаться пальцами по коже, почувствовать, как Хао выгибается навстречу — привычка. На его лице, под глазом, есть родинка, на коже — шрамы; у каждого своя история. Ханбину хочется знать каждую из них.

— Они не сделали с тобой… ничего? — спрашивает Ханбин рвано.

— Будто я бы позволил им что-то сделать.

Хао никогда бы не позволил им сделать что-то, Ханбин это знает. Даже если подставить нож к его горлу, даже если связать его и мучить физически, он не проронит ни слова, оставаясь честным себе.

Даже тогда Ханбин не увидел ни единого проблеска страха в глазах Хао — когда его выхватили из толпы и заставили отойти в сторону, сразу повалив его к земле; когда перед его глазами промелькнул оружие — его сразу представили к Хао; Хао даже не поднял на них глаза.

— Этот блядский мир никогда не сможет завладеть моим сердцем.

Фраза, скинутая вскользь; Хао, обычно ненавидящий говорить о своих мыслях открыто, считающий проявление чувств слабостью, однажды сказал это Ханбину — просто так, будто это не значило ровным счетом ничего. Для Ханбина это значило многое.

***

— Ты не можешь продолжать грубить всем и говорить, что это защита твоей чести, — говорит Ханбин. Он забирает из рук Хао простынь, вытирает липкость со своего живота — он определенно не в настроении даже после того, как пару минут назад хватался за плечи Хао, умоляя его ускориться и позволить ему кончить.

— Я никогда не грублю просто так. — Хао знает, что лжет. Каждый раз, когда рядом происходило нечто, Ханбину постоянно приходилось тянуть Хао за рукав или сжимать его руку своей, прося помолчать хоть немного.

Сейчас Ханбин жил в небольшом доме, принадлежавшем Джиуну; Хао был заточен в небольшом пространстве, из которого, кажется, совсем нет выхода. Он успешно прятался за головы других людей и делал все, чтобы сохранить себя в безопасности; каждый раз, когда его припирали к стене, он справедливо брал на себя вину — только для того, чтобы следом припереть к стене сам, используя карманный нож.

Джиун говорил, что им нельзя пользоваться без необходимости. Хао спасал себе жизнь только благодаря своей безрассудности.

Комната все еще погружена в темноту, когда Хао осторожно идет к тумбе около окна.

— Что ты делаешь? — спрашивает Ханбин, приподнимаясь на локтях. Через несколько секунд Хао протягивает ему конверт:

— Прочитаешь это, как будет время.

Ханбин не задает вопросов несколько секунд — просто рассматривает белый конверт в его руках, крутит из стороны в сторону.

— С каких пор ты начал писать любовные письма? — спрашивает он. Хао никогда не был романтиком; скорее, он был тем, кто любую романтику отрицает.

Вся их любовь была другой — более грязной, живой. Они могли клясться друг другу в любви, переплетая души, только чтобы наутро считать это глупостью; они твердили, что их не связывает ничего серьезного, но все равно тянулись друг к другу.

Ханбин бы назвал это совпадением; люди обычно зовут это судьбой.

— Считай, это предсмертная записка, — смеется Хао и замечает, как Ханбин напрягается.

— Ты правда придурок.

Хао жмет плечами. Возможно, он правда придурок — и те слова, написанные в темноте едва пишущей ручкой, лишь этому подтверждение.

— Я могу не вернуться обратно живым. — Голос Хао ломается. Ханбин поднимается с матраса, встает сзади Хао и одним движением вынуждает его повернуться к себе лицом.

— Что за ерунду ты говоришь?

— Я говорю правду, Ханбин. Как много ты знаешь людей, кто смог сбежать отсюда? Их всех, блять, убивали до единого до момента, как они переступали порог.

— Ты не они. Ты выберешься отсюда живым.

Хао пытается отвести взгляд первым, но Ханбин поворачивает его голову обратно, заставляя снова установить с ним зрительный контакт. И Хао ненавидит это, ненавидит до жути — подчиняться кому-то, но из хватки Ханбина он не вырывается.

— Я ничего не говорил, когда ты нагрубил тому охраннику и буквально сам вынудил запереть тебя здесь, в Башне, в качестве подопытного кролика. — Ханбин чуть сильнее сжимает подбородок Хао. — Я не сказал ни слова, когда ты отказался от моей помощи из-за своих принципов и сказал, что сделаешь все сам.

— Я не хотел подвергать тебя… опасности, тупица.

— Нет. Ты просто не хотел признавать, что тебе кто-то нужен. Ты снова играешь в героя и забываешь о тех, кто заботится о тебе. — Ханбин не кричит, как на его месте сделал бы любой другой; он не пытается исправить Хао.

— Ты сейчас говоришь, что я не думаю ни о ком, кроме себя? — резко спрашивает Хао.

— Я говорю о том, что ты вечно пытаешься доказать себе, что ты сильный, хотя тебе делать этого не надо. Тебя уже достаточно, Хао.

Снова спокойствие. Ханбин ведет себя как чертова безэмоциональная стенка, в то время как Хао привык выводить людей на эмоции, чтобы просто почувствовать себя живым.

— Я понимаю, что тебе сложно делать то, что они тебе говорят, я понимаю, что это может показаться унизительным, но… — Ханбин делает глубокий вдох, но не срывается на крик, не делает ничего, чтобы оттолкнуть Хао от себя. Хао ему благодарен. — Но я не могу тебя… потерять. Мы не сможем вытащить тебя отсюда, если ты просто умрешь, Хао. Мы зашли слишком далеко, чтобы сдаваться сейчас.

Ничего не изменится, даже если он будет сейчас самым послушным человеком на свете, даже если позволит делать с собой все что угодно и станет куклой, какой его сделать хотят. Люди в капюшонах, в мантиях, играются с чувствами, изводят людей до того состояния, пока те не переставали быть людьми вовсе.

Бороться против них — бороться с огнем, опаляющим руки и тлеющим на глазах. Хао не позволил бы им завладеть своим сердцем.

— Я могу себя защитить. Я пытаюсь это делать.

Взгляд Ханбина мечется, не может найти что-то, на чем можно было остановиться. В момент, когда Хао хочет сказать что-то по этому поводу, Ханбин только обнимает его.

Хао не осознает, в какой момент начинает плакать.

— Ты плачешь? — Ханбин пускает смешок. Хао пытается возразить, потому что он слишком сильный, чтобы плакать по таким мелочам, но вместо этого он лишь всхлипывает.

— Я так… устал.

Ханбин обхватывает плечи Хао. Хао начинает плакать еще сильнее.

— Все в порядке, — шепчет Ханбин.

— Нихуя… нихуя сейчас не в порядке, — бормочет Хао через слезы, стараясь звучать так раздраженно, как только может.

Ханбин только смеется, находя неоправданную резкость Хао практически забавной.

— Мы справимся с этим, — шепчет Ханбин. — Но для начала тебе следует просто остаться в живых.

— Как ты можешь быть таким… спокойным, когда говоришь это все? Как ты можешь это… знать? — Хао практически глотает воздух ртом, чтобы заставить голос звучать не так жалко, но все равно звучит так.

— Потому что по-другому быть не может.

От каждого вдоха ломит ребра, всхлипы становятся только сильнее. Отец Хао старался воспитать в нем любой ценой — только вот Хао нашел эту силу в себе вопреки этому воспитанию. Он бы не позволил себе стать другим, как бы сложно это ни было. Его отец не позволял себе привязаться даже к собственным детям, которые были так привязаны к нему.

— Ты в порядке, — не то спрашивает, не то утверждает Ханбин. — С тобой все в порядке.

— Прекращай говорить эту хуйню по кругу, — бурчит Хао, даже не имея это в виду на самом деле.

— Я буду говорить это, пока ты сам в это не поверишь. Я устрою тебе лучшее свидание, когда ты выберешься отсюда.

— Если я выберусь. Шансов по-прежнему мало.

Ханбин щелкает Хао по лбу и тихо смеется, когда Хао морщится. У Хао теплеет в груди от этого смеха.

— Ты выберешься. У тебя нет выбора.

И, вероятно, выбора у Хао вправду нет.