будешь ты — буду я
Летний парк аттракционов шумел тысячей звуков: из больших колонок грохотала веселая музыка, вдали визжали люди на «американских горках», а в воздухе вкусно пахло сладкой ватой, горелым попкорном и разогретым на солнце асфальтом.
Они знали друг друга чуть ли не с раннего детства — с тех пор, когда вместе разбивали коленки, гоняя на велосипедах во дворе, и делили одну пачку чипсов на двоих. Сейчас им было по шестнадцать, но некоторые вещи оставались абсолютно неизменными. Например, то, что Ландо вечно затягивал их в какие-то глупые истории, и его умение радоваться любой мелочи как ребёнок.
Ландо шёл чуть впереди, буквально подпрыгивая на каждом шагу, и его кудри, непослушные и такие родные для Оскара, блестели в свете солнца. В одной руке он держал дурацкий бумажный стаканчик с лимонадом, а другой активно размахивал в воздухе, эмоционально пересказывая Оскару какую-то совершенно нелепую историю из школы.
— ... и представляешь, Оск, этот придурок из параллельного поворачивается, а у него вся футболка в кетчупе! И он смотрит на учительницу с таким серьёзным видом, будто это модный дизайнерский принт! — Ландо согнулся пополам, заходясь от своего фирменного, звонкого и ужасно заразительного смеха.
Этот смех разносился чуть ли не на всю улицу. Проходившие мимо люди оборачивались, кто-то улыбался, глядя на взъерошенного, хохочущего подростка, но Ландо было совершенно всё равно на окружающих. Он почти задыхался от собственного хохота, его тёмные кудри смешно подпрыгивали, а в карих глазах плескалось столько чистого, нескрываемого восторга, словно весь этот вечер крутился только ради него.
Оскар шёл рядом, сунув руки в карманы потертых джинсов. Спокойный, сдержанный, высоковатый для своих лет. Он не перебивал и не пытался подкалывать Ландо за то, что тот смеётся над какой-то абсолютной ерундой.
Оскар просто смотрел на него. Смотрел на то, как заходящее солнце подсвечивает золотом кудрявые пряди Норриса, как у того собираются милые лучики у глаз, когда он так искренне хохочет, и как легко ему даётся быть просто счастливым.
И прямо в этот момент, пока шумный Ландо размахивал руками и упивался собственным смехом, в голове Оскара — с оглушительной, прозрачной и невероятно отчётливой тишиной — пронеслась одна-единственная мысль:
«Если будешь ты, смеющийся со всякой глупости, то буду я, влюблённый до чёртиков».
Это осознание обожгло грудь глубоким, непривычным теплом. Оскар даже не успел толком уложить эту мысль в голове, как Ландо резко затормозил прямо перед ним, с размаху намертво вцепившись пальцами в его плечо и энергично встряхнув.
— Эй! Оск! Ты меня вообще слушаешь?! — Ландо со смехом заглянул ему прямо в лицо, сияя своей самой наглой ухмылкой. — Ты чего залип?! Завидуешь моему чувству юмора или опять витаешь в облаках?! Эй, заземляйся, я тут вообще-то со смеху умираю!
Сладкая, взрослая и отчаянно-глубокая мысль, ещё секунду назад заставившая сердце Оскара сжаться, мгновенно свернулась и спряталась глубоко в груди.
Оскар моргнул, стряхивая с себя оцепенение, и опустил взгляд на пальцы Ландо, так крепко державшие его за плечо. Затем поднял глаза и встретился с его сияющим, ждущим ответа взглядом.
Он ничего не сказал. Не выдал себя ни единым словом, ни единым движением.
Оскар лишь мягко, бесконечно тепло улыбнулся своей самой редкой улыбкой — той, которая с самого детства предназначалась только для одного человека в этом мире, — и аккуратно сбросил руку Ландо со своего плеча:
— Слушаю я тебя, Норрис. Просто твой смех слышно даже на другом конце парка. Пойдём дальше, а то с твоими историями мы до закрытия ни на чём не покатаемся.
— Ничего не громко! Нормально я смеюсь! — фыркнул Ландо и, снова весело хихикая, припрыжку побежал вперёд по подсвеченной аллее.
А Оскар пошёл следом, молча смотря ему в спину и зная, что этот свой секрет он сохранит так долго, как только потребуется — лишь бы Ландо продолжал так же громко смеяться.