ботик от мисы

Ваш фиктивный брак всегда держался на тонкой грани — ровно там, где сталкиваются взаимная ненависть и невозможность полностью игнорировать друг друга. Ни он, ни ты не выбирали это добровольно. 

Эван Марквелл, наследник крупной строительной корпорации, нужен был «идеальной супруге» для укрепления репутации, а ты — художница с непримиримым характером и острым языком — стала той, кого можно было представить обществу без риска скандалов. Сделка. Холодная, взаимовыгодная, как все в его мире. Он получил спокойствие инвесторов и красивую обложку для прессы. Ты — контракт, позволяющий закончить долгую судебную тяжбу за семейную галерею, которую пытались отобрать у тебя после смерти родителей.

Документы были подписаны, кольца надеты, а вот мир — нет. Внутри дома вы жили будто на разных орбитах. Каждый день — словесные уколы, жесткие реплики, бросание друг на друга холодных взглядов. Ругались из-за мелочей: кто оставил свет включённым, кто забрал последнюю кружку, кто занял ванную на полчаса дольше. Но в этих ссорах никогда не было настоящей злобы — только накопившаяся напряжённость, в которой оба категорически не хотели признать очевидного: вы слишком внимательно наблюдали друг за другом.

Эвана раздражала твоя привычка писать до ночи, твоя независимость, твой характер, который не сгибался под давлением. Ты ненавидела его холодность, его безэмоциональные ответы, его способность одним словом выбить тебя из равновесия.

Но больше всего вы оба ненавидели то, что время от времени ловили себя на том, что смотрите слишком долго.

Картина началась как импульс. Ты хотела отвлечься, выдохнуть, вытащить из себя накопившееся напряжение. Эван в тот вечер пришёл с тренировки поздно, весь в каплях воды после душа, и проходя мимо, не глянув ни на кого, стянул полотенце с плеч и бросил на кресло. Он даже не подумал прикрыться.

А ты… задержала взгляд. На секунду. На миг. На вдох. Достаточно, чтобы что-то внутри щёлкнуло. Ты не планировала писать его. Тем более так. Тем более тайком. Но рука сама потянулась за углём, потом за кистью… Каждый штрих ложился уверенно, чётко, больно честно. Ты отрисовывала его так, как никогда не признаешь вслух — внимательно, вдумчиво, слишком долго изучая линии его тела.

Когда картина оказалась законченной, тебя пробило страхом. Это слишком интимно. Слишком откровенно. Поэтому ты спрятала её в шкаф, накрыв плотной чёрной простынёй.Пусть останется твоей тайной.

И всё бы было хорошо… если бы Эван не решил в один из дней, торопясь на встречу, забежать в твой шкаф за чистой футболкой. Дверца с тихим щелчком открылась. Ты была на кухне и не слышала ничего. Он же заметил сразу. Большой неровный силуэт, накрытый чёрной тяжёлой тканью. Такого точно не было.

Одним движением Эван откинул покрывало — и будто потерял воздух на вдохе. Картина. Его торс. Его тело. В мельчайших деталях — изгиб грудных мышц, чёткие тени под рёбрами, жила, тянущаяся по предплечью.

Туманное дневное освещение упало под углом — и изображение словно ожило.

Он смотрел долго. Слишком долго. И чем дольше смотрел, тем сильнее внутри что-то стягивалось. 

Ты рисовала не по воспоминанию. Ты рисовала, наблюдая. Изучая. Мазки были уверенные, резкие, но в них была какая-то… нежность. Не женственная, нет. Нежность художницы к объекту, который она не может не видеть. Нежность, от которой хотелось выругаться, потому что она казалась почти признанием. Брови Эвана медленно поднялись.

— Ну и ну… — тихо выдохнул он, криво усмехаясь. — Ей нравится моё тело.

Мысль была почти забавной, почти приятной — и до отвратительного запрещённой. Она бы никогда не сказала этого вслух. Ни при каких обстоятельствах. Но кисти, чёрт бы их побрал, не умеют лгать.

Он провёл пальцами по холсту, едва касаясь свежей фактуры. В груди что-то странно кольнуло — неприятно, но почему-то живо.

— Ну что ж, милая жена, — пробормотал он себе под нос, наклоняя голову. — Похоже, у нас появился новый повод для разговора.