bonus 1
@goodboythisКвартира Дуана была маленькой, но уютной. На стенах висели постеры групп, в углу стояла гитара, на кухне всегда пахло корицей — Дуан обожал этот запах. Сегодня к нему добавился аромат молока с мёдом, потому что Цинь, прежде чем лечь спать, всегда просил его приготовить.
Цинь сидел на краю кровати, нервно теребя край футболки. Спина прямая, взгляд в пол. Дуан опустился перед ним на колени, как делал всегда, когда хотел сказать что-то важное.
— Мы можем не спешить, — мягко сказал Дуан, беря его руки в свои. — Я никуда не уйду. Мы можем просто лечь и обниматься. Или поговорить. Или посмотреть дурацкое кино.
— Я знаю, — голос Циня дрогнул, но он поднял глаза. — Дело не в этом. Я… я хочу. С тобой. По-настоящему.
Дуан замер. Они были вместе несколько месяцев, но до постели дело доходило только до поцелуев и объятий поверх одежды. Цинь боялся — не Дуана, а своей уязвимости. Дуан никогда не настаивал.
— Ты уверен? — спросил Дуан тихо.
— Никогда не был так уверен.
Тогда Дуан медленно, как просят в самых нежных инструкциях, коснулся его подбородка. Поцелуй был долгим, исследующим, без спешки. Дуан целовал так, будто пробовал Циня на вкус — терпкий, сладковатый от мёда, родной. Когда в лёгких Циня кончился воздух, Дуан отстранился лишь на сантиметр.
— Скажи мне, если будет больно. Или страшно. Скажи «стоп» — и я остановлюсь. Обещаю.
Цинь кивнул. Его руки дрожали, когда он потянулся к пуговицам на рубашке Дуана. Дуан помог, расстёгивая свою рубашку, а затем — футболку Циня. Кожа к коже, без барьеров. Цинь вздрогнул от холода, но Дуан тут же накрыл его одеялом, продолжая целовать — шею, ключицы, плечи.
— Ты такой красивый, — выдохнул Дуан. — Ты знаешь?
— Не говори глупости, — прошептал Цинь, но его тело расслабилось.
Дуан потратил много времени на прелюдию — ласки, поцелуи, пальцы, которые готовили его медленно и терпеливо. Цинь кусал губу, чтобы не застонать, но когда Дуан коснулся губами его внутренней стороны бедра, он не выдержал и выгнулся.
— Дуан… пожалуйста…
— Что? — Дуан поднял голову, его глаза потемнели от желания. — Скажи, что тебе нужно.
— Ты.
И Дуан вошёл — медленно, плавно, останавливаясь на каждом сантиметре, чтобы Цинь мог привыкнуть. Цинь зажмурился, вцепившись в простыни, но не от боли — от переизбытка чувств. Когда Дуан полностью заполнил его, Цинь выдохнул и прошептал:
— Люблю.
Впервые сказал это не в ответ, а сам. Первым.
Дуан замер. Его глаза наполнились слезами. Он опустил голову на плечо Циня, дрожа всем телом.
— Меня?
— Дурак, — выдохнул Цинь, гладя его по волосам. — Конечно, люблю. Зачем бы я тогда терпел твою стряпню каждый день?
Дуан рассмеялся сквозь слёзы, а потом они начали двигаться — вместе, в едином ритме. Дуан был сверху, но Цинь обхватил его ногами за талию, притягивая ближе. Они шептали друг другу бессвязные вещи, целовали влажные щёки, кончали почти одновременно. И после лежали в обнимку, и Дуан всё гладил и гладил спину Циня, повторяя:
— Хороший.
— Нет, ты. — отозвался Цинь, зарываясь носом в его грудь. — Никому тебя не отдам.
—
Глайджай пришёл в комнату Панли после вечеринки с нелепым предлогом: «забыл зарядку для телефона». Панли знал, что зарядка лежит у Глайджая в рюкзаке, но не стал спорить. Он просто открыл дверь и впустил его.
Глайджай сел на край кровати, обхватив колени руками. Такой маленький, почти беззащитный. Панли сел рядом.
— Ты чего? — спросил он тихо.
— Скажи мне одну вещь. Ты больше не думаешь о нём? — Глайджай поднял глаза. В них не было ревности — только просьба о честности. Только доверие, которое больнее удара.
Панли вздохнул и взял его за руку.
— Глай, я хочу быть с тобой честным. Я думал о Дуане как о том, кем хотел бы стать. Открытым, смелым, лёгким. Но ты… ты тот, с кем я могу быть просто собой. Даже когда я злой, уставший, раздражённый. Ты не требуешь маски. Ты принимаешь меня любым.
Глайджай долго молчал. Потом вдруг развернулся и расстегнул рубашку Панли — пуговица за пуговицей, медленно, сосредоточенно.
— Тогда сними маску сейчас, — сказал он. — Будь собой. Со мной.
Панли перехватил его руки.
— Тише, Глай. Дай я сам.
Он раздевал Глайджая неторопливо, почти ритуально. Каждое движение сопровождалось вопросом: «Можно?» И каждый раз получал кивок. Когда они остались полностью обнажёнными — свет луны падал на их тела через неплотно зашторенное окно, — Панли заметил, как напряжены плечи Глайджая. Как его дыхание стало прерывистым.
— Ты боишься? — прошептал Панли, касаясь губами его лба.
— Немного. Но с тобой не страшно, — Глайджай улыбнулся, той своей редкой улыбкой. — Просто… будь нежным. Пожалуйста.
Они легли на бок лицом друг к другу. Панли гладил его щёку, шею, грудь — везде, где кожа была особенно чувствительной. Он потратил много времени на подготовку — смазка, пальцы, проникновение сначала одного, потом двух. Глайджай тихо постанывал, зарывшись лицом в подушку, но Панли повернул его голову к себе.
— Хочу видеть тебя, — сказал он.
Когда Панли медленно вошёл в него, Глайджай выгнулся и прошептал с выдохом:
— Пан…
— Тише, — Панли целовал его шею, его плечи, его влажные ресницы.
Они двигались в одном ритме — медленно, глубоко, как приливы и отливы. Глайджай кусал подушку, потом не выдерживал и стонал — глухо, отчаянно, почти плача. Панли ускорился, чувствуя, что близок, но когда Глайджай прошептал «не останавливайся», он сжал зубы и продолжал, пока они оба не взорвались — одновременно, как обещанный фейерверк.
После, когда они лежали в потной постели, переплетённые ногами и руками, Глайджай спросил:
— А мы теперь пара?
— А разве нет? — улыбнулся Панли, утыкаясь носом в его макушку. — Мы были парой задолго до этой ночи, Глай. Просто я был слишком глуп, чтобы это понять.
— Не глуп. Просто напуган.
— Да. И ты меня вылечил.
Глайджай ничего не ответил. Он только крепче обнял Панли и закрыл глаза.