бонус.

Дни после того самого вечера в кабинете потекли для Минхо совершенно иначе — медленно, тягуче, словно густой, вязкий сироп, в котором он безнадёжно увязал, не в силах вырваться. Он просыпался каждое утро в своей холодной, идеально чистой, стерильной, как операционная, квартире и чувствовал, как внутри него разрастается огромная, зияющая, ноющая пустота, которую он не мог ни заполнить, ни заглушить. Он, Ли Минхо, человек, который всегда всё контролировал — свой бизнес, своих подчинённых, свою жизнь, — впервые за долгие годы потерял этот контроль. И виной тому был один-единственный человек. Бан Чан. Его ведущий аналитик. Его личный мучитель. Человек, который сначала три года терпел его выходки с каменным, непробиваемым лицом, а потом в одну ночь взял и перевернул всё с ног на голову, заставив его, грозного босса, умолять о большем, стоя на собственном рабочем столе. И теперь этот человек, который должен был бы торжествовать и наслаждаться своей победой, просто... отдалился.

Чан стал холоден. Не груб, не заносчив, не мстителен — а именно холоден. Он приходил на работу ровно в девять, как и всегда, выполнял свои обязанности с безупречной, отточенной годами точностью, но больше не задерживался в кабинете Минхо ни на минуту дольше необходимого. Он не отвечал на его провокационные замечания, не реагировал на его попытки задеть его, не поднимал глаз, когда Минхо, проходя мимо его стола, нарочно замедлял шаг. На совещаниях он был вежлив, но отстранён. В его взгляде, который раньше, даже в моменты самой лютой вражды, горел какой-то опасный, волнующий огонь, теперь не было ничего. Абсолютно ничего. Ледяная, непроницаемая, равнодушная стена. И эта стена, это молчаливое, презрительное игнорирование бесило Минхо в тысячу раз сильнее, чем все его прошлые придирки вместе взятые.

Он срывался на всех. На секретаршу, которая приносила ему кофе — кофе был то слишком горячим, то слишком холодным, то недостаточно крепким. На стажёров, которые боялись его до дрожи в коленях, — они, по его мнению, были бездарными и ни на что не годными. На водителя, который вез его на деловую встречу, — тот, видите ли, выбрал неоптимальный маршрут и попал в пробку. Его офис, который раньше гудел, как растревоженный улей, теперь затихал, едва он появлялся в коридоре. Сотрудники шарахались от него, как от прокажённого, и старались не попадаться ему на глаза. Но Чан... Чан по-прежнему оставался спокоен, как удав. И это спокойствие выводило Минхо из себя, заставляя его метаться по своему кабинету, словно загнанный в клетку зверь. Он хотел снова увидеть этот огонь в его глазах, хотел снова почувствовать его сильные руки на своих бёдрах, хотел снова услышать его низкий, хриплый голос, приказывающий ему умолять. Но Чан не давал ему этого.

А потом Минхо просто исчез. В один из вторников, серых и дождливых, он просто не пришёл на работу. Его телефон был отключён. Сообщения в мессенджерах оставались непрочитанными. Секретарь, бедный, замученный парень по имени Чонин, сходил с ума от звонков партнёров и клиентов, которые требовали встречи с господином Ли, и не знал, что им отвечать. Он сидел в приёмной, обхватив голову руками, и смотрел на бесконечно звонящий телефон, чувствуя, как его собственная жизнь катится под откос.

Чан, который всё это время демонстративно, почти показательно игнорировал своего босса, впервые за несколько недель почувствовал что-то похожее на беспокойство. Оно было слабым, едва заметным, словно заноза, засевшая глубоко под кожей, но оно росло с каждым часом. Он пытался убедить себя, что ему плевать, что это не его проблема, что этот надменный, невыносимый человек наконец-то получил то, что заслужил. Но к концу дня, когда рабочий день уже закончился, он поймал Чонина в коридоре и, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более безразлично, спросил, прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди:

— Где он?

Чонин, который выглядел так, словно готов был расплакаться прямо здесь, в этом безлюдном, тёмном коридоре, поднял на него свои несчастные, покрасневшие глаза и затараторил, заламывая руки:

— Господин Бан, я правда не знаю, что мне делать! Он не отвечает на звонки уже второй день, я пытался дозвониться сотни раз, честное слово! Его телефон просто выключен! А клиенты, они рвут и мечут, они требуют встречи, они грозятся разорвать контракты, а я... я даже не знаю, что им говорить! Я просто секретарь, я не должен решать такие вопросы!

Чан выслушал эту сбивчивую, полную паники тираду и, не меняя выражения лица, просто протянул руку ладонью вверх.

— У тебя есть его домашний адрес? — спросил он тоном, не допускающим возражений. — Пиши.

Чонин, который был настолько вымотан и подавлен, что уже не мог сопротивляться, даже если бы захотел, послушно нацарапал адрес на жёлтом клочке бумаги для заметок и протянул его Чану. Тот, мельком взглянув на адрес, сунул бумажку в карман и, развернувшись, направился к лифту.

Через час он уже стоял во дворе элитного жилого комплекса в самом центре Сеула. Огромные, сверкающие башни из стекла и бетона уходили высоко в ночное небо, усыпанное редкими, тусклыми звёздами. Он знал улицу, знал номер дома, знал подъезд, но не знал ни этажа, ни квартиры. Он стоял, задрав голову вверх, и смотрел на бесчисленные ряды освещённых окон, чувствуя себя полным идиотом. Холодный ноябрьский ветер забирался под его лёгкое пальто, пробирая до костей. Он уже собирался развернуться и уйти, проклиная себя за эту глупую, спонтанную поездку, когда заметил курьера, который топтался у двери подъезда с большой картонной коробкой в руках и растерянно оглядывался по сторонам, пытаясь дозвониться до заказчика.

Чан подошёл ближе. Курьер, молодой парень с замёрзшими руками, бросил на него настороженный взгляд. Чан, не сводя с него глаз, спросил:

— Какая квартира?

— Я не могу вам сказать, — затараторил курьер, прижимая коробку к груди. — Это конфиденциальная информация. Я должен передать заказ лично в руки заказчику, иначе меня уволят, понимаете? У нас строгие правила, и я не имею права...

Чан перебил его, и его голос прозвучал резче, чем он планировал:

— Это для Минхо? Ли Минхо?

Курьер, сбитый с толку, замолчал на полуслове и неуверенно кивнул. Чан, воспользовавшись его замешательством, продолжил, чуть смягчив тон:

— Я его коллега. И друг. Он сегодня плохо себя чувствует, поэтому я приехал его проведать. Давайте я отнесу заказ. Заодно проверю, как он там.

Курьер колебался, переводя взгляд с Чана на свой телефон, который продолжал выдавать длинные гудки. Чан, не сводя с него своего тяжёлого, гипнотизирующего взгляда, протянул руку. Мельком он увидел адрес на накладной, которую курьер всё ещё держал в руках — семнадцатый этаж, квартира 1702. Через минуту, оставив ошарашенного курьера позади, он уже входил в подъезд. Консьерж, пожилой мужчина с седыми усами, попытался его остановить, но Чан, не сбавляя шага, бросил ему, даже не обернувшись:

— Я к Ли Минхо. Он меня ждёт.

В его голосе было столько непоколебимой, стальной уверенности, что консьерж, поколебавшись, лишь молча проводил его взглядом и не стал нажимать кнопку вызова охраны.

Лифт, бесшумный и сверкающий, вознёс его на семнадцатый этаж. Чан нашёл нужную дверь и, глубоко вздохнув, нажал на кнопку звонка. За дверью послышалась долгая, напряжённая тишина, затем шаркающие, неуверенные шаги. Дверь открылась. Чан замер. На пороге стоял Минхо. Но это был не тот Минхо, которого он привык видеть в офисе — безупречно одетого, идеально выбритого, с гордо поднятой головой и надменным, пронизывающим взглядом. Перед ним стоял совершенно другой, незнакомый ему человек. Минхо был одет в одну лишь старую, растянутую, явно домашнюю футболку, которая доходила ему до середины бедра. Его волосы, обычно уложенные волосок к волоску, были грязными, спутанными и торчали в разные стороны. Его лицо, бледное и осунувшееся, было опухшим от слёз, а покрасневшие, воспалённые глаза, казалось, не просыхали уже несколько дней. Он выглядел разбитым, уничтоженным, и при виде Чана его лицо, на котором на мгновение отразилась искра надежды, тут же исказилось гримасой паники и ужаса.

— Какого чёрта... — прошептал он, и его голос, хриплый и сорванный, дрожал. Он попятился назад, выставляя перед собой руки, словно защищаясь от удара. — Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашёл? Убирайся! Немедленно убирайся отсюда!

Он попытался захлопнуть дверь перед лицом Чана, но тот, действуя на одних рефлексах, выставил вперёд руку и, не обращая внимания на острую боль в плече, с силой толкнул дверь обратно. Минхо отступил назад, вглубь тёмной, неосвещённой прихожей, и его глаза, широко распахнутые, были полны слёз и животного страха.

— Я сказал, убирайся! — закричал он, и его голос сорвался на истерический, отчаянный, полный боли крик. — Я не хочу тебя видеть! Ты слышишь?! Не хочу! Ты добился своего, Бан, ты меня сломал, я признаю это! Ты победил! Оставь меня в покое! Дай мне просто исчезнуть! Уходи, прошу тебя!

Чан, не обращая внимания на его крики, спокойно, не торопясь, поставил коробку с заказом на пол в прихожей. Затем он выпрямился и посмотрел на Минхо. На это дрожащее, жалкое, потерянное существо, которое ещё недавно было его всемогущим, надменным боссом. В его груди что-то дрогнуло, разбивая ледяную корку, которой он так старательно себя окружил. Он сделал два быстрых, решительных шага вперёд, и Минхо, вжавшись спиной в холодную стену коридора, замолчал, глядя на него снизу вверх. В его глазах плескалась такая гремучая смесь страха, отчаяния и отчаянной, тщательно скрываемой надежды, что Чан, больше не колеблясь ни секунды, схватил его за плечи и, резко дёрнув на себя, впился в его губы поцелуем.

Это не был тот жёсткий, требовательный, полный злости и мести поцелуй, который случился между ними в офисе. Это был поцелуй отчаянный, голодный, но в то же время удивительно нежный. Губы Минхо, пересохшие, потрескавшиеся, солёные от недавних слёз, были холодными и безвольными, но лишь на одно короткое, испуганное мгновение. Чан целовал его глубоко, настойчиво, но без былой грубости, словно пытаясь вдохнуть в него жизнь, впитать всю его боль. Его язык, горячий и влажный, скользнул в его рот, пробуя на вкус, сплетаясь с его языком, и он почувствовал, как тело Минхо, напряжённое до предела, начинает медленно, неуверенно расслабляться в его руках. Его ладони, которыми Минхо упирался в его грудь, пытаясь оттолкнуть, перестали сопротивляться и вместо этого вцепились в лацканы его пальто, сминая дорогую ткань. Чан пил его дыхание, проглатывал его тихие, всхлипывающие стоны, и его рука, скользнув вверх по его спине, запуталась в его грязных, спутанных волосах. Он целовал его долго, до тех пор, пока лёгкие не начали гореть от нехватки кислорода, и только тогда, наконец, отстранился. Их лбы соприкоснулись. Дыхание смешалось.

— Я никуда не уйду, — тихо, но твёрдо произнёс Чан, и его голос, низкий и хриплый, был полон обещания. — Слышишь меня, Минхо? Я никуда не уйду.

И Минхо, который больше не мог сдерживать всё то, что копилось в нём все эти дни, эти недели, эти годы, уткнулся лицом в его плечо и разрыдался. Громко, надрывно, по-детски. Его плечи сотрясались от рыданий, а пальцы судорожно сжимали пальто Чана, словно он боялся, что тот исчезнет, растворится в воздухе, стоит ему только отпустить. Чан, обняв его, прижал к себе крепче и, уткнувшись носом в его макушку, просто стоял, давая ему выплакаться. Он понял, что именно этого они оба ждали всё это время. Не мести, не власти, не унижения. А просто возможности быть рядом.

__________

Прошло несколько месяцев. Жизнь в офисе корпорации «Хёндэ» постепенно, словно река после бурного паводка, возвращалась в своё привычное, спокойное русло. Минхо, после своего внезапного исчезновения и той самой ночи, когда Чан нашёл его в разбитом, уничтоженном состоянии, вернулся на работу изменившимся человеком. Нет, он не стал мягким и пушистым — его острый язык и привычка требовать от подчинённых невозможного никуда не делись, и секретарша всё так же вздрагивала, когда он вызывал её к себе в кабинет. Но в его глазах больше не было той холодной, презрительной пустоты, которая так бесила Чана все эти годы. Теперь, когда их взгляды пересекались на совещаниях или в коридорах офиса, Минхо, сам того не замечая, чуть заметно улыбался уголками губ. И Чан, который всё это время был рядом — то приносил ему кофе, когда тот засиживался допоздна, то просто сидел в его кабинете, пока они обсуждали очередной проект, — отвечал ему той же тёплой, едва заметной улыбкой. Об их отношениях в офисе не знал никто. Для всех они всё ещё были строгим, требовательным боссом и его лучшим, самым выдержанным сотрудником. Но за закрытыми дверями кабинета Минхо всё было иначе. За закрытыми дверями они наконец-то перестали быть врагами.

Чан, чья работа всегда была безупречной, наконец-то получил то, чего заслуживал долгие годы. Повышение. Его должность теперь звучала как «старший директор по стратегическому развитию», и это означало не только солидную прибавку к зарплате, но и новые, гораздо более широкие полномочия. В том числе — право проводить некоторые, особо важные сделки с ключевыми клиентами самостоятельно, без обязательного присутствия Минхо. Это было огромным шагом вперёд, знаком абсолютного, безоговорочного доверия со стороны руководства. И Минхо, который лично подписал приказ о его повышении, глядя на Чана с плохо скрываемой гордостью, был рад этому не меньше, чем сам Чан.

В тот день у Чана была назначена важная встреча в переговорной комнате номер четыре. Клиент был сложным, капризным и требовал к себе особого подхода. Чан готовился к этой сделке несколько дней, перелопачивая горы документов и прогнозов, и был полностью сосредоточен на предстоящем разговоре. Он вошёл в переговорную за несколько минут до назначенного времени, чтобы проверить, всё ли в порядке, и, бросив свою папку на стол, на мгновение замер. В комнате, казалось, никого не было. Но он не заметил, как под длинным, накрытым тяжёлой скатертью столом для переговоров кто-то уже ждал его.

Минхо затаился там заранее. Он сидел на полу, скрестив ноги, и в его глазах, когда он услышал шаги Чана, заплясали те самые, хорошо знакомые, дьявольские искорки, которые не предвещали ничего хорошего. Ему было скучно. И он решил немного... развлечься. Проверить, насколько крепки нервы у его любимого старшего директора. Когда дверь переговорной открылась и Чан, поприветствовав клиента — пожилого, респектабельного мужчину в дорогом костюме, — сел за стол, Минхо, стараясь не издавать ни звука, на четвереньках подполз ближе. Он оказался прямо между его ног. Чан, который в этот момент начал свою речь, обрисовывая перспективы сделки, внезапно осёкся, почувствовав, как чьи-то ловкие пальцы расстёгивают его ширинку. Его глаза на мгновение расширились, но он, прочистив горло, продолжил говорить, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более ровно. Он понял, кто это. И он понял, что эта маленькая, злая, невыносимая сволочь решила поиграть с ним в очень опасную игру.

Минхо, сдерживая тихий, дьявольский смешок, освободил его член из ткани брюк. Чан уже был наполовину возбуждён — от одной только мысли о том, что его босс, господин Ли Минхо, стоит перед ним на коленях под столом. Минхо, не теряя времени, взял его в рот. Чан, который в этот момент как раз потянулся за графиком, чтобы показать его клиенту, на секунду замер, чувствуя, как его плоть окутывает горячее, влажное, невероятно умелое тепло. Он стиснул челюсти и, заставляя себя не думать о том, что происходит под столом, продолжил презентацию. Его голос, к его собственной чести, почти не дрожал. Почти. Минхо старался вовсю. Его язык, гибкий и сильный, скользил по всей длине ствола, обводил вены, играл с уздечкой, а губы плотно сжимались вокруг напряжённой, истекающей смазкой плоти. Он вбирал его до самого горла, замирал, а затем медленно, с наслаждением отстранялся, чтобы снова погрузиться в этот дурманящий, пьянящий процесс. Он слышал, как наверху Чан, запинаясь, обсуждает цифры и проценты, и чувствовал, как его член пульсирует в его рту, становясь всё твёрже и твёрже. Чан, который в этот момент был готов убить своего босса, а потом расцеловать его, держался из последних сил. Его пальцы, которыми он сжимал ручку, побелели от напряжения, а на лбу выступила лёгкая испарина. Клиент, который внимательно слушал его, даже не подозревал о том, что происходило всего в нескольких сантиметрах от него. Наконец, спустя мучительные пятнадцать минут, сделка была заключена. Клиент, довольный предложенными условиями, поставил свою подпись на документах и, тепло попрощавшись, вышел из переговорной. Дверь за ним закрылась.

Чан, не говоря ни слова, резко застегнул ширинку, так и не получив разрядки. Его лицо, когда он посмотрел вниз, на сияющего, довольного собой Минхо, было мрачнее тучи. Он был зол. Очень, очень зол. Он схватил Минхо за шкирку и, рывком подняв его на ноги, потащил прочь из переговорной. Минхо, который всё ещё тихо посмеивался, не сопротивлялся. Он получил то, что хотел. Но он знал, что расплата будет скорой. И жестокой. Чан втолкнул его в кабинку туалета в конце коридора и, защёлкнув дверь, развернул его к себе спиной. Он не стал тратить время на долгую подготовку. Он достал из кармана тюбик со смазкой, который теперь всегда носил с собой, и, щедро смазав пальцы, резко ввёл их в Минхо. Тот зашипел от неожиданности, но тут же застонал. Чан подготовил его быстро, жёстко, не оставляя времени на привыкание. А затем, резко дёрнув его бёдра на себя, вошёл. Одним мощным, глубоким, безжалостным толчком. Минхо закричал — громко, срывая голос, и его крик эхом разнёсся по пустому, кафельному помещению. Чан не сдерживался. Он вбивался в его тело с такой силой, что тот, упираясь ладонями в кафельную стену, едва удерживался на ногах. Каждый его толчок был пропитан гневом и страстью, он насаживал Минхо на свой член до упора, и тот кричал, стонал, срывая голос, пока его крики не превратились в хриплый, едва слышный шёпот. Чан, чувствуя, как его босс, его враг, его любовник, сжимается вокруг него в спазмах оргазма, кончил следом, издав низкий, гортанный рык. Обессиленный, он рухнул на спину Минхо, и единственным звуком в туалете было их рваное, прерывистое дыхание. Минхо, который больше не мог издать ни звука, лишь слабо улыбнулся, чувствуя, как его наполняет тепло. Кажется, сделка прошла успешно. И не только для компании.

The end.