болезненная откровенность.

— Я хочу тебя обнять.

На полу – полоска лунного света и две фигуры у ее краев. Теплые одеяла на плечах, по ним же рассыпанные распущенные волосы и полное игнорирование постелей, стоящих за спинами.

Все теплее, чем взгляды – васильково-чистый лед, совершенно пустой, и алое давным-давно потухшее пламя. Распалить бы жар – заставить загореться, позволить спалить округу, лишь бы гореть, гореть как раньше, – но это кажется невозможным.

— Но ты боишься?

— Но я боюсь.

Касания теплые, к касаниям хочется тянуться, утонуть в кольце рук, нужно лишь сделать первый шаг – тот, что самый страшный, неуверенный, тяжелый. Нырнуть в чужие объятия, чтобы заставить себя поверить, что ничего плохого не случится, но сделать это не выходит. Ломает, хочется ногтями в кожу вжаться, до крови разодрать, лишь бы не чувствовать холода той похоти, содрать, будто прозрачную пленку, но от беспрерывного трения мочалки и так остались небольшие шрамы, и руки словно связаны тихим "не вреди себе. прошу".

— Чего ты боишься?

Вопрос остается в пустоте оглушающим звонким пищанием. Молчание – глаза лишь бегают, маленькие трещины на стенах, стык с потолком, с полом, подушки сзади, всего касается, только не алого увядшего мака глаз.

— Ты отвернешься от меня, если узнаешь.

— Кто сказал тебе такую глупость?

Потому что отвратительно, потому что грязно, потому что самого себя душить хотелось, не чувствовать лишь бы, не вспоминать, но не выходит, никак не выходит забыть всего.

— Мне так кажется.

Винсент впервые позволяет себе встретиться взглядом с сидящим напротив Виктором – и на свой страх в ответ видит лишь тонкие нити уверенности.

«не предам. не отвернусь. я буду рядом.»

Уверенность – давно затухла, в себе, в людях, в мире. Она чувствуется цветком папоротника в Купальскую ночь – лишь миг на цветение, лишь миг на то, чтобы сорвать, наполниться, вновь заставить разгореться, и нечистая сила вокруг, что запугивает, заставляет отступать в страхе, лишь издалека позволяет смотреть на яркий всплеск, что вновь канет в небытие спустя мгновение.

Но... может сейчас та ночь?

Глаза в глаза, и алый холод кажется почти родным.

— Я попал сюда из наркологии. Четыре месяца на наркоте, — голос Винсента дрожит, он руки сцепляет, взгляд в них упирает, боясь смотреть на Виктора. Страшно увидеть в глазах что-то не то, страшно увидеть что угодно еще, страшно, страшно... — Хреново было после того как сбежал сначала из дома в Россию, а потом и из России... в Германию. Не удержался. Попробовал. Ну а слезть уже и дали.

Губы дрожат, пальцы дрожат, сердце дрожит, не желая успокаиваться. Лед в глазах трескается, тает, превращается в воду, блестит, обнажает душу. Грудная клетка вздымается чересчур быстро, а желание сжать кого-то в своих руках растет с несоизмеримой силой – почему даже говорить так сложно?

— Я доверился... человеку, который был моим диллером. Верил ему, понимаешь? Он мне хорошим казался... так заботился обо мне, помогал освоиться. Помогал во всем разобраться. Я верил ему во всем, когда все тело болело после очередной дозы, когда я понимал, что не помню нихрена из произошедшего, когда он говорил, что все это время был рядом и со мной все было в порядке... я верил ему.

Горло дерет, щеки блестят дорожками слез. Виктору смотреть больно – Винсент перед ним до кошмара изломанный, словно кукла, которую привели в полную негодность, играть надоело, а чтобы досталась еще кому-то не хотелось. Они все здесь такие – но от боли Винсента сложнее всего. И Виктор молчит. Дает выговориться, дает сбросить хотя бы часть этого груза на свои руки, лишь бы ему не так тяжело было.

— А потом словил передоз. Не знаю, случайно ли, или он подстроил это специально... не знаю, но он просто... выкинул меня? Я чудом выжил, знаешь. Он даже не вызвал скорую... ему было наплевать, понимаешь?

В голос хочется кричать, в тело вновь до боли впиться, лишь бы стереть это все. Взгляд взметается-таки выше, и все страхи моментально тушатся... теплом?

Взгляд Виктора – по закромам души наскребленное тепло, поддержка, успокоение, любовь и нежность, понимание. Лишь ради Винсента, лишь ради его спокойствия...

«пожалуйста, пусть с ним все будет хорошо.»

Губы дрожат сильнее, когда на них зарождается слабый-слабый огонек улыбки. Винсент запрокидывает голову, делает пару коротких вздохов, обнимает самого себя. Говорить сложно, говорить больно, вспоминать, думать, дышать.

— Я до сих пор не знаю, кто нашел меня. Но меня откачали. Еще одно... чудо, сами врачи так говорили. А потом мой диллер вновь связался со мной... — ровнее садится, кончики пальцев окрашивает лунным светом, словно поймать пытается. — Он продавал мое тело. Все это время. Вовсе не... одному человеку. Каждый чертов раз, когда я снова накидывался. На видео все это снимал. Сказал, что это все окажется в интернете, если я посмею хоть что-то ляпнуть про него.

Смеется тихо, нервно, звон отражается от стен эхом, затихая усталой безнадежностью в воздухе.

— Только тогда и узнал... я даже не знаю, как долго это продолжалось, — стирает с щек влажные дорожки, оставляя лишь бледный свет луны, и пустота вновь заполняет васильки глаз, некогда столь яркие. — Мной пользовались, и я боюсь, что это повторится. Поэтому не могу уснуть, когда знаю, что кто-то может оказаться рядом. Я... боюсь, боюсь этой бессознательности, боюсь касаний, боюсь всего, но мне так не хватает... так не хватает....

Синхронный вздох, болезненный и дрожащий, губы едва не кровоточат от постоянных укусов нервных, но на языке уже покоится металлический привкус.

— Винсент...

— Пожалуйста, обними меня...

Голос дрожит мимолетной уверенностью, которая пропадает тем же моментом, руки безвольно падают на колени. Хочется стать меньше атома, раствориться в пустоте, утонуть, умереть, спрятаться, исчезнуть, не помнить больше, не существовать, не чувствовать...

Но Виктор обнимает. Двигается ближе, обвивает поперек талии, мягко тянет ближе к себе, вторую ладонь на затылок куда-то кладет. Винсент замирает – всем телом напрягается, дышать не выходит, ничего не выходит. Виктор лишь по волосам гладит, успокаивает, дает понять, что все хорошо.

— Ты в жизни больше не получишь подобных прикосновений против своей воли. Слышишь? — голос тверд и уверен, пусть и плакать хочется. — Я не подпущу к тебе никого, кто может посметь сделать с тобой такое. Я защищу тебя. Обещаю, Винсент.

Все тело дрожит, слез сдерживать не выходит, вновь ледяная пустота трескается, едва успев выстроиться, тихий всхлип от стен отражается неверием, точно ли с его губ сорвался?

— И никогда не отвернусь.

Винсент обнимает неуверенно, обеими руками за пояс, но с мгновениями сильнее сжимает, едва ли не до боли пальцами вжимается, прячется в груди-ключицах. Рядом с Виктором легче – легче плакать, легче говорить, легче дышать, легче существовать – не существовать, жить. Камень с души падает в глубокий обрыв и даже грохота не слышно, но Винсент точно знает, что его осколки лежат на самом дне и уже не соберутся воедино.

— Спасибо... Виктор.

Тишина бьется о единственное окно, ныряет внутрь вместе с лунным светом, мечется, раз за разом натыкается на воедино почти слившиеся фигуры, и отлетает, не в силах их потревожить.

— Меня насиловал мой бывший, — внезапно растворяется, стоит Виктору заговорить. — Мне было семнадцать. Глупый и влюбленный в красивую картинку, не имеющий сил разорвать этот порочный круг.

Голос все так же спокоен и тих, а Винсент глаза распахивает, но не отрывается, лишь вслушивается. Кончиками пальцев неосознанно по спине гладит, вдоль позвоночника скользит, обнимает так, что, кажется, дышать тяжелее.

— Его убили через год. Я тоже был под угрозой. Да и он мне оставил... немало неприятностей на память, — выдыхает тихо, хмурясь – вспоминать больно, но приходится, каждый раз, когда задирается рукав, каждый раз, когда обнажаются бедра. — Я думал, что справлюсь сам. Не справился. Вскрыл вены. Вовремя скорую вызвал, от психбольницы не откосил. Сам понимал, лучше уж здесь. Здесь мне хотя бы помогут.

Винсент отстраняется минимально, лишь настолько, чтобы взгляд в глаза поймать. Васильки все еще блестят ледяными слезами, но те растапливаются, пропадают – ответом делится горячим теплом, понимая, что не один он в нем нуждается. И Виктор правда благодарен. Но взгляд отводит, когда цепляет ткань больничных штанов и закатывает их до самых бедер. Губы дрожащие кусает, но то единственная слабость, которую он себе позволяет, обнажая многочисленные шрамы на бледной коже – это раны уже давным-давно зажившие, но от них все равно больно, больно сердцу.

— Плеть, — поясняет, глядя куда-то в пол. — И не раз. Долго заживали, а болят все еще. Я не мог заставить его остановиться.

Вздрагивает едва заметно, когда ладони Винсента ложатся на его колени – выше не поднимаются, но гладят, и взгляд ощутим – вовсе не осуждающий, напротив, понимающий, осторожный, не менее любящий. Их нежность неумелая, болезненная, слабая, но лечит лучше, чем любые врачи.

— Даже они не портят тебя.

Винсент мягко тянется ближе, накрывает ладонями щеки, просит повернуться. Он искренний, теплый, несмотря на слезы на глазах, он прижимается близко, он гладит скулы большими пальцами мягко, он дарит уверенность, пусть и самому ее не хватает – удивительно.

— Ты такой же прекрасный, Виктор. Самый прекрасный человек, которого я когда-либо видел, — качает головой, обнимает, позволяет уткнуться в свое плечо, позволяет быть слабым сейчас, здесь, в моменте лишь для них двоих. — Они не делают тебя хуже ни в коем разе. И больше с тобой никто не посмеет сотворить подобного. Я обещаю, что не подпущу никого, и сам не посмею тебе навредить. Слышишь?

«ты дорог мне до безумного сумасшествия.»

Лишь слова – у Винсента, у Виктора, но слова уверенные, уверенные до боли, и не верить в них не выходит. И они правда пойдут на все, что угодно, ради друг друга, ради самых близких людей в сломанном мире. Больше никого и не осталось – некого любить, некого защищать, кроме друг друга.

— Я знаю.

Однажды столкнувшийся холод глаз больше не разъединится, и это стало очевидно с первых мгновений – было в этой пустоте нечто близкое для обоих, и сейчас становится кристально ясно, что именно они понимают друг друга лучше, чем кто-либо другой. Две поломанные души, что больше никогда не расстанутся – это судьба ли, удача, случайность? Не важно. Им – не важно.