black mold. teil 1.

Плинтус в ванной отошёл от стены миллиметра на три — ровно настолько, чтобы туда протиснулась плесень. Чёрная, бархатистая, она расползалась из-под силиконового шва, как будто кто-то медленно выливал тушь в щель между кафелем и бетоном. Ники видел это каждое утро. Каждое грёбаное утро, стоя над раковиной с зубной щёткой во рту, он смотрел на эту полоску и чувствовал, как что-то внутри него сжимается в тугой комок.

Отвращение, злость, бессильная злоба — неясно. Просто что-то не на своём месте, блуждающий нерв бился по всему телу и никак не мог улечься хоть где-то.

Берлин давил. Не сам город — серый, сырой, с вечным запахом дизельного выхлопа и подгнивших листьев на площади перед станцией Варшауэр Штрассе, — а вот эта конкретная квартира на четвёртом этаже без лифта, с окнами во двор-колодец, где никогда не было солнца. Двадцать восемь квадратных метров. Кухня, совмещённая с гостиной, спальня, которая на самом деле была просто нишей за занавеской, и ванная, где плесень чувствовала себя лучше, чем он.

Но выбора не было. Штудиенколлег съедал половину стипендии, а аренда в нормальном районе равнялась стоимости почки. Так что когда на доске объявлений в университете появилась записка, написанная кривым почерком — «Ищу соседа, 350 евро, всё включено, Веддинг», — Ники позвонил в тот же вечер.

Дверь открыл парень с растрёпанными светлыми волосами и синяком под левым глазом. Не свежим — желтовато-зелёным по краям, уже отцветающим, как осень за окном.

— Ты по объявлению? — спросил он, не здороваясь.

— Ага.

— Заходи. Только осторожно, тут везде провода.

Провода действительно были везде. Они свисали с потолка, тянулись по полу, змеились сетью вен вдоль стен, как будто квартира была подключена к какому-то подпольному источнику питания. Гитарные кабели, сетевые шнуры, USB-удлинители — всё это сплеталось в узлы, переплеталось с грязными носками и пустыми бутылками из-под пива.

— Эрик, — представился парень, протягивая руку. Ладонь была холодной и чуть влажной. — Я тут типа главный. Ну, я снимаю. Ты просто подселяешься.

— Николас.

— Поляк?

— Американец. Из Колумбии.

— А, ну тогда ладно. А то я думал, опять будет кто-то, кто не моет за собой.

Эрик улыбнулся криво, одним уголком рта, и Ники почему-то сразу понял, что мыть за собой всегда будет только он.

Квартира пахла старым деревом, табаком и чем-то кислым, что, вероятно, когда-то было едой. Ники стоял в коридоре, сжимая ручку чемодана, и пытался понять, куда ему вообще идти. Коридор был узкий — два человека не разминутся, — и упирался в развилку: налево кухня, направо комната, которая, судя по занавеске вместо двери, считалась спальней.

— Твоя половина — вот эта, — Эрик махнул рукой в сторону ниши. — Там кровать. Ну, матрас. Ну, два матраса, если честно. Один на другом. Выбора, особо нет: либо больше места, но задница упирается в пол, либо койка поуже, но помягче.

— А ты где спишь?

— На диване. На кухне.

Ники заглянул на кухню. Диван был старый, продавленный, с выпирающими из-под затёртой обивки пружинами и пятном на подлокотнике, происхождение которого хотелось не знать. Рядом стоял стол, шатающийся, с облупившимся лаком. На столе — пепельница, гитара, ноутбук с трещиной в углу экрана и три кружки, одна из которых, судя по запаху, не мылась со времён покупки.

— Уютно, — сказал Ники.

— Не пизди. Знаю, что помойка.

— Я не…

— Да ладно, — Эрик махнул рукой, — все так говорят. Первые пару дней. Потом привыкают.

Он подошёл к окну, открыл форточку — створка скрипнула, как будто её не открывали годами, — и закурил. Дым потянулся вверх, к потолку, где расплывалось жёлтое пятно от воды.

— Правила простые, — сказал он, не поворачиваясь. — Не шуметь после полуночи, не трогать мою гитару, мыть за собой посуду. Всё.

— Это всё?

— Ага.

— А если я нарушу?

Эрик обернулся. Посмотрел на него внимательно, как будто оценивая. Потом улыбнулся.

— Тогда я тебя убью.

— Смешно.

— Очень, знаю.

Он затушил сигарету о подоконник, прямо о краску, оставив чёрную точку, и бросил окурок в жестяную кружку. Ники смотрел на это и молчал.

Эрик отошёл к столу, сдвинул в сторону пепельницу и гитару, освобождая место. Жест был почти ритуальный, как будто он расчищал алтарь для какого-то неизвестного обряда. Уселся на освободившееся место, не сгибая ног. Глянул оценивающие, точно всё решил и лишь хочет удостовериться.

— Ты надолго? — спросил он.

— На год. Может, два.

— Учёба?

— Штудиенколлег. Потом универ.

— Инженер?

— Маркетолог.

Эрик прыснул.

— Маркетолог, серьёзно?

— А что?

— Ничего. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, парень.

Он не знал. Он знал только, что не мог больше оставаться в Колумбии — в доме, где каждая комната хранила эхо криков, где родители показательно игнорировали его присутствие, как прокажённого, где стены давили и не отпускали. Берлин был побегом. Веддинг — дном этого побега. Квартира с плесенью и проводами — клеткой, в которую он сам себя загнал.

— Ты странный, — сказал Эрик.

— Почему? — «А сам-то?», малодушно пронеслось в голове

— Молчишь. Не спрашиваешь, почему у меня синяк. Не спрашиваешь, почему тут срач. Просто стоишь и смотришь.

— А надо спрашивать?

— Обычно все спрашивают.

— Что ж, я не все.

Эрик усмехнулся. Оттолкнулся и подошёл к холодильнику с наклейкой «Rotenburg» на дверце и достал две бутылки пива. Одну протянул Ники.

— Держи. За знакомство.

— Я не пью.

— Совсем?

— Почти.

— Скукотища.

И всё равно взял бутылку. Стекло было холодным, запотевшим. Эрик открыл свою о край стола, с глухим стуком, и сделал большой глоток.

— Знаешь, что самое смешное? — Эрик языком собрал капли пива с губ. — Я тут живу уже полтора года и ни разу не был в этом дворе. Ну, внизу. В колодце.

— Почему?

— Не знаю. Боюсь, что застряну, как эти листья, — он мотнул головой в сторону окна. — Видел? Они там с прошлой осени. Никто не убирает.

Ники скосил глаза в окно. Внизу, на дне двора-колодца, действительно лежали бурые, слипшиеся листья — слой за слоем, как геологические отложения. Между ними пробивалась трава бледная, тонкая, без света.

— Кто хозяин? — только и спросил он.

— Хер его знает. Какой-то мужик из Шарлоттенбурга. Приходит раз в месяц за деньгами. Никогда не заходит внутрь, просто стоит на пороге, берёт конверт и уходит.

— И всё?

— И всё. Ему плевать, лишь бы платили.

Эрик допил пиво. Поставил бутылку на пол — рядом с проводом, — и потянулся за гитарой. Взял её бережно, как будто это был ребёнок. Провёл пальцами по струнам. Тихо, почти беззвучно.

— Ты играешь? — спросил Ники.

— Играл. Сейчас так, для себя.

— Почему бросил?

Эрик поднял на него глаза. В них что-то мелькнуло. Быстро, как рыба под водой, и исчезло.

— Долгая история.

— У меня есть время.

— У меня нет, — положил гитару обратно. — Ладно, хватит трепаться. Ванная там, если что. Полотенце твоё на гвозде. Не путай с моим.

Ники остался стоять в коридоре. С бутылкой пива в руке. Смотрел на занавеску, за которой была его ниша. На провода. Впитывал слизистой едковатый запах пыли и безнадёги.

В итоге ушёл распаковывать чемодан.

Первая ночь прошла без сна. Матрас был тонкий, пружины впивались в рёбра, а от подушки пахло чужим — старым, застоявшимся, как будто её не стирали никогда. Ники лежал на спине, смотрел в потолок и слушал.

Стены в доме были тонкие. Он слышал, как сосед сверху ходит по комнате: тяжёлые шаги, скрип половиц, тихий кашель. Слышал, как где-то внизу приглушённо, как сквозь вату, играет радио. Слышал, как Эрик ворочается на диване, бормочет что-то и замолкает.

А потом зазвучала гитара.

Тихая, почти неслышная. Простые аккорды, повторяющиеся снова и снова, как мантра. Ники не знал эту мелодию. Может быть, это была импровизация, может, что-то известное, но искажённое до неузнаваемости.

Он лежал и слушал. Минуту. Пять. Десять.

Гитара затихла. Потом послышался шорох — Эрик встал, прошёл на кухню, открыл кран. Вода полилась в раковину, шумная, резкая. Через минуту кран закрылся. Шаги вернулись к дивану. Скрип пружин. Тишина.

Ники закрыл глаза. Сон не шёл. В голове крутились мысли — про родителей, про дом, про будущее, про то, что он здесь делает, в этом городе, в этой квартире, с этим незнакомым человеком, который играет на гитаре по ночам и тушит сигареты о подоконник.

Он повернулся на бок. Посмотрел на стену. На трещину, которая шла от потолка вниз, к полу, как будто дом медленно разваливался.

Плесень в ванной. Трещина в стене. Провода на полу. Всё это было симптомами чего-то большего. Чего-то, что Ники не мог, да и не хотел обзывать.

Он встал тихо, чтобы не разбудить Эрика. Прошёл в ванную. Включил свет — лампочка замигала, потом загорелась тусклой желтизной. Посмотрел на плесень. Она была чёрной, живой, как будто дышала. Протянул руку и коснулся пальцем. Холодная и липкая слизь осталась на коже.

Он вымыл руки. С мылом. Долго тёр, пока кожа не начала жечься о воду и скрипеть. Умыться наконец, для чего и вставал. Смыл остатки сегодняшнего дня, унылых лекций, сигаретного дыма. Вернулся в постель.

И, уже ближе к утру, заснул.