{ Birthday cake decorated with slivered ginger }

В этот день всё было хорошо. Не волновала сгоревшая утром яичница и разлитый кофе, было плевать на тяготящие офисные будни и даже не раздражала духота улиц Йокогамы. В мыслях не было привычного хаоса, а грудь не раздирала пустота. Впервые за долгое время он чувствовал настоящую свободу. Вчера вечером Дазай зачёркнул последний день, идущий перед девятнадцатым июня, обведённым красным цветом – он переполнен предвкушением и почти праздным ожиданием. Этот день должен стать его последним днём рождения.

Есть расхожая статистика, говорящая, что умереть в собственный день рождения шанс значительно выше, чем в другие дни, но Осаму плевать на статистику, убеждённость в конечности сегодняшнего дня идёт не из закономерности цифр, а из количества отложенных таблеток, что хранились специально по поводу давно обозначенной даты. Сегодня его не станет и это вовсе не грустно, всему суждено иметь свой конец и подобный вариант отнюдь не плох, учитывая, что исходя из его мировозрения, такому человеку, как он не стоило бы и появляться.

В кой-то веке его голова не раскалывается от настойчивой пульсирующей боли, на его сердце легко, потому что сам мозг уже принял мысль о скором окончании всех страданий, что он пережил. Больше это не будет иметь никакого значения, а значит можно и не переживать вовсе – по крайней мере, так он говорит себе, в последний раз выходя из здания Агентства. В подкрепление правильности своего выбора он напоминает себе, что практически никто из коллег даже не вспомнил о его дне рождения, либо предпочли тактично промолчать, вместо фальшивых поздравлений и Дазай благодарен им, не хочет продолжать питать себя иллюзиями о самоважности. Исключениями стали лишь Наоми и Ацуши, но они буквально подростки, вероятно, желающие не стать в его глазах хуже, к тому же явно поздравлявшие с крайней нервозностью, их порывы не хочется даже брать в учёт.

Ключ в замке прокручивается с нехарактерным ему ранее скрежетом и Осаму напрягается, странное предчувствие зарождается в груди, но пересиливая себя он толкает входную дверь, делая шаг внутрь. Прихожая встречает его чужой верхней одеждой: чёрное пальто – Дазай мог бы распознать его из десятка схожих, по одному лишь запаху крови и бензина – разместилось на вешалке, даже не пытаясь скрыть нахождение здесь постороннего человека.

Обернувшись видит и того, кому принадлежит само пальто, Накахара вальяжно расположился на кресле в гостинной, что обзором выходит на прихожую, он не спеша курит. В глазах Дазая немой вопрос, вперемешку со стойким желанием сбежать. Незванный гость в лице Чуи явно не сулит исполнением его планов на этот день.

– Не только ты умеешь взламывать замки, – будто ни капли не застигнутый врасплох появлением хозяина он лишь выпускает струю дыма в окно.

В комнате выключен свет, за окном горят огни ярко-розового заката. Дазай небрежно вешает пальто на крючок и незаметно оглядывается, пытаясь подметить, что именно мог уже сделать его давний напарник. Первым в глаза бросается букет, любезно поставленный в вазу: персиковые розы, жёлтые тюльпаны, герань и плющ – лицо Осаму мгновенно кривится от осознания, что этот идиот явно советовался с Коё, насчет выбора и вероятно в этом есть какой-то заложенный смысл*. Он не хочет думать об этом и отворачивается, замечая теперь и аптечку, вернее, её остатки – она очевидно полностью перерыта, что-то тщательно искали и у него даже есть предположение, что именно.

– Слушай, ты мог бы просто спросить чего я хочу от тебя, – голос прорезает пустоту.

– И чего же ты хочешь, микро-нарушитель личных границ?

– На столе лежит документ. Ознакомься с ним. – он игнорирует саркастичный тон и пропускает подобие оскорбления мимо ушей, правда неясно: из-за простой упёртости, свойственной Чуе, либо же ради установления более серьёзного отношения к ситуации.

Хотя второе попросту невозможно, когда дело касается Дазая, он вздыхая оседает на плетённый стул, рассматривает документ и читает первый абзац, едва не прыская от смеха:

Это что, антисуицидальный контракт**? Мельком пробегается глазами по остальным листам, подмечая, что они полностью идентичны.

– Понятно, а зачем столько копий?

– Одна будет храниться у тебя, вторая у меня и ещё по копии каждому из доверенных лиц. – буднично, почти зевая объясняет Накахара.

– Кому, прости? – он хмурится.

– Переверни.

На обратной стороне оказывается поле для подписей, в том числе «доверенных лиц», среди них Йосано, Анго и Ацуши – мимические морщины выявляются на лице ещё сильнее, когда он видит, что их подписи уже проставлены, причем за несколько дней, а подпись Сакагучи и того раньше, почти за месяц.

В голове невольно встают на место недостающие фрагменты – в Агентстве знали про намерения Чуи. Это кажется ужасно абсурдным, когда он задумывается дольше трёх секунд, потому что Накахара питает очевидную непризнь к детективам, а уж тем более правительственным делам, что касаемо Анго, но подписи в документе наглядно демонстрируют, что он общался с ними ради того, чтобы составить этот договор. Дазай закусывает внутреннюю часть щеки, на сей раз вчитываясь в пункты более внимательно, потому что разум отказывается принимать глубину мотивов и продуманности поступка.

Это не начало с чистого листа, его лист давно изрядно помят, а местами и конкретно порван, ни один клей или скобы не скрепят его воедино, потому что он мок в грязи годами. Наивно полагать, что бумажка с подписью поможет перевернуть его сознание, но Чуя настаивает и это давление странным образом работает.

– Ты хочешь, чтобы я это подписал? – нервно крутит в руках ручку, пока часы на фоне стремительно отсчитывают секунды.

– Очевидно. – ни капли иронии, Накахара прожигает его взглядом, упрямо скрестив руки на груди. И Дазай хочет, правда хочет начать отпираться или перевести всё в шутку, но вместо этого дрожащим почерком вырисовывает подпись на каждом из документов.

– Доволен? – язвит он, швыряя ручку об стол, она ударяется об поверхность и падает на пол.

– Очень.

– Тогда уходи. Я так понимаю, ты получил всё, что хотел. – стараясь сохранить невозмутимый вид Осаму откидывается на спинку стула, но движения дёрганные, более резкие, чем если бы у ситуации не было эмоционального подтекста.

Нисколько не стесняясь, Накахара перемещается по квартире так, будто сам живёт здесь, подходя вплотную к Дазаю и облокачиваясь на письменный стол.

– Ты не будешь сегодня пить дешёвое сакэ в полном одиночестве.

– Даже если хочу?

– Не хочешь и прекрасно это знаешь, – чистая правда, хоть и поданная грубо и из чужих уст.

День рождения Дазая никогда не был счастливым и долгожданным праздником – странно ждать дня, подтверждающего не только каждую из неудачных попыток покончить со всем, но и в не лучшем ключе напоминающую про каждую из тех, когда он пытался начать с нуля. В этот момент что-то внутри ломается, маска беззаботного веселья тоскливо отклеивается с лица, размокшая от сдерживаемых эмоций, и он утыкается в плечо Чуи.

Тот зарывается пальцами в каштановые кудри, слыша усталый выдох и не смеет отстраниться, любые НЕсаморазрушительные действия Осаму сегодня должны поощряться. Его дыхание неровное, но слёз нет, их давно уже совсем нет, будто просто в один момент высохли. Подушечки пальцев ласкающим движением задевают щёку, приподнимают за подбородок вверх, побуждая встретиться взглядами.

– В день рождения принято задувать свечи на торте, – лёгкая улыбка трогает губы, Накахара заправляет прядь волос Дазаю за ухо.

– Ты что...

«...умудрился принести ко мне торт» – пытается сказать он, но осекается, понимая, что да, Чуя мог. Если он может положить весь мир к его ногам, то с тортом вряд ли возникнут проблемы. Щёлкает зажигалка, фитиль темнеет, объятый пламенем, стекающий воск отражается в глазах Дазая, когда он ошарашенный замирает над тортом, будто никогда прежде и не видел в жизни сладкого. Он не знает, что нужно загадывать в такие моменты, но задувает свечи, зная, что любое желание будет исполнено не мнимым чудом, а человеком перед ним.

Мажущие поцелуи усиливают эффект от ликёра, коим пропитаны предельно нежные творожные бисквиты, а крем оказывается даже в половину не таким же сладким, как чувство, тлеющее в его груди, когда рубашка спадает с плеч. Сквозь ресницы полуприкрытых век Осаму смотрит на позабытый на тарелке кусочек клубники, когда его челюсть осыпают мягкими, почти щекочущими прикосновениями губ.

Он окончательно захлопывает глаза, в попытках собраться с мыслями. Это должен был стать его последний день, но похоже станет первым. Он даже не уверен, что чувствовать по этому поводу: не раз до этого он приходил в сознание после попыток суицида и это всегда было больно, почти удушающе. Но в этот раз шаблон сломался, попытки не было. С привкусом сладости на языке, сбитым дыханием и поцелуями, опускающимися по ключицам это кажется, на удивление, терпимым.