be gentle, Ivan.

  — Что-то случилось? 

  Иван шепчет мягким и бархатным тоном, вкладывая всю искреннюю нежность, теплящуюся у него на душе. Тилл разбудил его посреди глубокой мрачной ночи, ласково огладив по огрубевшей блендой щеке и зная, что Иван не может не накрыть его хрупкую ладонь своей в качестве ответа. 

  Тилла иногда мучают кошмары, порой ему тяжело дышать, пару раз случались панические атаки, а одним днём — непонятный вообще приступ, но явно изжегший Ивану кусок души болью и переживаниями. Сейчас уставшее исхудалое лицо Тилла не отражает страха или тревожности, лишь густая пелена страданий и изнеможения застилает его глаза. 

  Тилл моргает несколько раз, медленно, вымученно, и так же неторопливо, но чувственно прижимается к чужому горячему плечу. Покрытым тонкими капельками пота лбом он упирается в сухую, здоровую, изящную шею Ивана. Жмурится и поджимает окровавленные губы, освещая тем ещё глубже свою полуагонию. У Ивана сердце сжимается где-то в крепкой груди. Он со всем состраданием, бережно и трепетно подносит дрожащую широкую ладонь к спрятанному за тонкой лёгкой тканью плечу Тилла. Иван касается его невесомо, пробует и только после с большей решимостью трогает полностью (но все ещё аккуратно). Как и всегда он относится к центру своей бесконечной метеоритной вселенной с безграничной заботой и благоговением. Тилл не разобьется, не рухнет под весом его пальцев, но разве в этом дело? Разве любить можно только по осторожности? 

  — Не можешь уснуть? 

  В ответ слышится тихий, едва различимый хрип, больше походящий на скулеж. Тилл слишком устал, чтобы пользоваться заметками в телефоне, однако Иван и так читает правду по его глазам, чувствует по движениям и слышит в его угасшем голосе. Второй рукой Иван неторопливо чертит хаотичные кривые на утонченном его позвоночнике. Тилла это понемногу успокаивает, утомляет, помогает погрузиться в утопическую негу. Иван засыпает вместе с ним, сам того не замечая на своем рыцарском посту.

  — Тилл, — он произносит это слово ласково, глубинно, задумываясь, как поместить в него все свои чувства, накопленные за столько мучительных лет. — Тилл... — повторяет он и слышит продолжительный полусвист в ответ. — Я люблю тебя...

  Иван собирается закрыть и собственные глаза, замечая, насколько неожиданно увесистыми стали его веки. Перед самым концом очередного пасмурного дня он опускает последний взгляд на дорогое лицо и в его улыбке видит проблеск света.