Райское наслаждение.

К полудню курорт ожил. Общедоступный бассейн-инфинити, тот, что главной лагуной раскинулся между центральным баром и рядом пальм, гудел как улей. Ди-джей в лёгкой льняной рубашке ставил что-то расслабленно-тропическое, но с битом — музыка плыла над водой, смешиваясь со смехом, звоном бокалов и плеском тел. У шезлонгов не было свободных мест. В баре выстроилась очередь за коктейлями — ярко-синими, оранжевыми, с зонтиками и трубочками. Пахло кокосовым маслом, хлоркой, разогретым сандалом и феромонами. Много феромонов. Толпа была пёстрой и разгорячённой: омеги в крошечных бикини, альфы с бокалами, компании туристов, которые пришли сюда за лёгким флиртом и тяжёлыми напитками.

Чонгук стоял у кромки воды — в одних тёмно-синих плавках, с мокрыми после недавнего заплыва волосами, — и вёл свою привычную охоту. Напротив него, опираясь спиной о бортик, расположился миловидный омега: светленький, с нежной кожей, чуть веснушчатый, в бикини мятного цвета. Чон нависал над ним, опираясь одной рукой о бортик рядом с его плечом, и говорил что-то тихое, явно не рассчитанное на чужие уши. Омега краснел, опускал ресницы, кусал губу — весь этот стандартный набор, который Чонгук знал наизусть. Его улыбка становилась всё шире, а налёт ленивой скуки в глазах — всё заметнее. Он уже вёл этот диалог к логическому финалу: намёк на продолжение вечера в его вилле, возможно, прямо сейчас, благо идти недалеко.

И тут в него врезались.

Удар был неожиданным, сильным и совершенно неловким — кто-то, явно потеряв равновесие в толчее, влетел Чонгуку прямо в спину. По инерции он качнулся вперёд, задел плечом веснушчатого омегу, и оба — и он, и тот, кто врезался, — рухнули в воду. Фонтан брызг взметнулся в воздух, кто-то рядом взвизгнул.

Под водой всё смешалось: бирюзовая муть, пузырьки воздуха, чужие конечности. Чонгук, выругавшись мысленно, уже через секунду сориентировался и инстинктивно выбросил руку вперёд, хватая упавшего вместе с ним. Ладонь легла тому на поясницу и съехала чуть ниже — прямо на округлую, упругую, обтянутую мокрой тканью задницу. Чон сжал пальцы чисто рефлекторно, и в ту же секунду тело в его руках задёргалось с откровенной паникой. Барахталось. Беспорядочно молотило руками по воде. Не умеет плавать.

Чонгук сработал быстро. Подхватил паникера второй рукой, прижал к себе и мощным толчком вынырнул на поверхность.

Они вырвались из воды почти одновременно: Чон — с распахнутыми глазами, уже готовый отпустить какую-нибудь едкую шуточку, и незнакомец — кашляющий, задыхающийся, вцепившийся в его плечи как в единственное спасение. Мокрая тёмная чёлка прилипла ко лбу незнакомца, капли стекали по лицу, а сам он — Чонгук наконец разглядел — был...

Господи.

Серый глаз и голубой глаз. На одном лице. Серый — холодный, как штормовой океан, голубой — пронзительный, как мальдивская лагуна в полдень. Чон замер. Он забыл, где находится. Забыл, как дышать. Его ладонь всё ещё лежала на чужой заднице — мокрой, тёплой, обтянутой прилипшей белой тканью.

Тэхён же, откашлявшись и наконец проморгавшись, увидел перед собой наглую физиономию с мокрыми чёрными волосами, прилипшими ко лбу, с какой-то слишком хищной и слишком красивой улыбкой, которая расползалась по лицу этого альфы как масло по горячей сковороде.

— Ты посмотри, какую я рыбку поймал, — протянул Чонгук, и его голос звучал низко, с хрипотцой, будто он не в бассейне только что бултыхался, а на шёлковых простынях. — Если надо привлечь внимание мужчины, не обязательно делать это вот так, куколка.

Тэхён замер. Сначала он просто пытался отдышаться — грудь ходила ходуном, вода стекала по вискам, — а потом смысл сказанного дошёл до него полностью. Он поднял взгляд. Медленно, очень медленно выгнул свою красивую, изящную бровь. Его лицо, только что испуганное и растерянное, за секунду превратилось в ледяную маску.

— Если ты сейчас же не уберёшь свои наглые руки от моей задницы, — проговорил он тихо, почти ласково, но с такой сталью в голосе, что Чонгук на мгновение оторопел, — я их оторву. И они окажутся уже в твоей.

Не дав альфе опомниться, Тэхён грубо толкнул его обеими руками в грудь — Чон качнулся назад, уйдя под воду по плечи, — а сам тут же схватился за ближайший бортик.

А дальше для Чонгука время замерло и растянулось, как патока на солнце. Превратилось в замедленную съёмку.

Сначала из воды показались пальцы — длинные, изящные, с голубоватыми прожилками вен под мокрой кожей. Они вцепились в край бортика. Капли срывались с костяшек и падали обратно в воду, разбивая бирюзовую гладь на тысячу осколков. Мышцы предплечий напряглись, проступили под загорелой кожей, перекатились жилами.

Потом — плечи. Мокрая белая рубашка облепила их как папиросная бумага, стала почти невидимой, и под ней проступило тело: изящные, но крепкие дельты, плавный изгиб шеи, родинка над ключицей, с которой стекала одинокая капля. Ткань прилипла к лопаткам, прорисовывая их, как мокрый шёлк прорисовывает скульптуру.

Тэхён подтянулся выше. Вода, только что державшая его в своих объятиях, теперь нехотя отпускала. Она струилась по позвоночнику — ручейками, извилистыми дорожками, — стекала вниз, к пояснице, собиралась в складках мокрой рубашки. Мышцы спины напряглись под загорелой медовой кожей, и солнечный свет, пробиваясь сквозь пальмовые листья, играл на этой влажной поверхности бликами.

Вот бёдра показались над кромкой воды. Белые шорты, короткие и лёгкие, теперь стали второй кожей — облепили стройные бёдра, подчёркивая каждый изгиб, каждую линию. Вода стекала по ним, собиралась у нижнего края ткани, капала с подола на голые икры. А сами шорты — мокрые насквозь, полупрозрачные по швам — бесстыдно прорисовывали то, что под ними: белые боксеры, тоже намокшие, тоже прилипшие, не оставляющие ни сантиметра для воображения.

Тэхён выпрямился в полный рост. Вода всё ещё струилась по нему — по икрам, по лодыжкам, по босым ступням. Солнце облизывало его силуэт, вспыхивало в каплях на коже. Он откинул мокрые волосы назад — одно короткое, резкое движение, — и капли сорвались с кончиков прядей, разлетевшись веером, сверкнув на свету как алмазная крошка.

А потом он пошёл. Мышцы бёдер и ягодиц напрягались и расслаблялись в ритме шагов — медленных, текучих, кошачьих. Белая мокрая ткань двигалась вместе с телом, обтягивая, подчёркивая, дразня. Каждый шаг оставлял на горячей плитке мокрый след. Тэхён не оглядывался. Его спина была прямой, плечи — расправленными, а походка — походкой человека, который только что чуть не утонул, но вышел из воды как со съёмочной площадки.

Чонгук смотрел. Его кадык дёрнулся. Язык медленно толкнулся за щеку. Ладонь всё ещё помнила теплоту чужой задницы. Сердце пропустило удар. Эта картинка — мокрая ткань, медовое тело, струящаяся вода и две бесконечные кошачьи ноги — впечаталась в память, как клеймо.

Сладкий, райский сон. Вот что это было. И он ему обязательно приснится.

— Чонгук!

Он повернул голову. У края бассейна стояли две блондинки. Те самые. Ава и Мия. Обе выглядели откровенно злыми. Ава сжимала в руке пластиковый стакан с каким-то ярко-жёлтым соком, Мия скрестила руки на груди и сверлила его взглядом. Видимо, они наблюдали всю эту сцену. И видимо, сделали какие-то свои, совершенно неверные, но крайне эмоциональные выводы.

Чонгук выплыл к бортику, опёрся локтями о край и — весь такой мокрый, сексуальный, с прилипшими ко лбу волосами — выдал свою самую обезоруживающую улыбку.

— Ну и кто это был? — ледяным тоном спросила Мия.

Ава ничего не спросила. Она просто вылила ему сок в лицо. Жёлтая жидкость потекла по щекам, по шее, закапала с подбородка обратно в бассейн. А потом последовала звонкая, хлёсткая пощёчина — ладонь Мии впечаталась в его скулу с такой силой, что голова дёрнулась в сторону.

Чонгук медленно, брезгливо вытер лицо ладонью. Сок был приторно-сладким и липким.

Сквозь шум в ушах он услышал громкий, заливистый, совершенно неконтролируемый смех. Обернулся. Хосок стоял в паре метров, у бара, держал в одной руке телефон — экраном к бассейну, — а второй рукой хлопал себя по бедру. Он ржал как дебил. И снимал. Всё снимал.

Чонгук показал ему средний палец — медленно, с чувством, — а потом снова повернул голову туда, куда ушла рыбка.

Но рыбка уже скрылась. Только мокрые следы босых ног на плитке напоминали о том, что это не привиделось. Серый глаз, голубой глаз. И самая сочная задница на всём этом чёртовом острове.

Он её найдёт. Обязательно найдёт.

Стоп. Рыбку или задницу?