Райское наслаждение.

December 10, 2026: Flight from Korea to the Maldives — почти девять часов в воздухе, — и Тэхён проспал их от звонка до звонка. Проснулся только тогда, когда по салону поплыл мягкий голос капитана: самолёт заходит на посадку, за бортом плюс двадцать девять, местное время — глубокая ночь, и добро пожаловать в райский уголок Индийского океана. Стройные стюарды в бежевой униформе — омеги с идеальными проборами — уже скользили между рядами, собирая пледы и пустые стаканчики, а стюардессы проверяли ремни безопасности, на автомате улыбаясь сонным пассажирам.

Тэхён прильнул к иллюминатору.

Внизу, в бархатной черноте тропической ночи, рассыпалась россыпь огней. Мальдивы с высоты выглядели как просыпанное ожерелье: крошечные светящиеся точки — отдельные острова-курорты, каждый со своим рисунком причалов, пирсов и извилистых дорожек подсветки, — а между ними непроглядная, почти чернильная гладь океана, по которой изредка скользили огоньки рыбацких лодок или поздних гидропланов. Главный остров — столица Мале — светился ярче и плотнее, компактным сгустком тёплого золота на фоне бескрайней воды. Сверху казалось, что кто-то опрокинул на чёрный бархат коробку с драгоценностями и забыл собрать обратно.

Самолёт пошёл на снижение плавно, почти ласково. Тэхён смотрел, как огни приближаются, обретают объём — уже можно было различить очертания зданий, причалов, тёмные силуэты пальм, подсвеченные снизу прожекторами отелей. Гидранты взлётной полосы горели ровной строчкой, и когда шасси мягко коснулись земли — толчок был едва ощутимым, будто самолёт не сел, а выдохнул и замер, — Тэхён прикрыл глаза.

Что-то внутри него щёлкнуло.

Вот сейчас. Здесь. Он оставляет в этом самолёте всё. Идиотскую учёбу, которая высасывала из него соки последние полгода и всё равно не сделала счастливым. Недавнее расставание — тяжёлое, липкое, с обидами и взаимными претензиями, которые он до сих пор прокручивал в голове по ночам. Бывшего парня, который так и не понял, зачем Тэхёну танцы, зачем ему свобода, зачем ему быть собой. Родителей с их вечным молчаливым неодобрением — каждое его решение они встречали одинаково: ровными губами и взглядом, который говорил «ты снова ошибаешься». Всё это он оставляет здесь, в кресле 17F, пахнущем самолётным текстилем и чужим сном. Пусть уборщики выметут вместе с крошками от крекеров.

С трапа он сошёл уже другим человеком.

Воздух ударил в лицо — густой, тёплый и влажный, пахнущий солью, ночными цветами и чем-то тропическим, что не разложить на составляющие. Пальцы сами расстегнули верхнюю пуговицу рубашки. Тэхён прикрыл глаза и вдохнул полной грудью — медленно, глубоко, до самого низа лёгких. Впервые за долгие месяцы вдох получилось сделать без усилия. Без невидимого груза на рёбрах.

Здание аэропорта встретило его прохладой кондиционеров и мягким светом. Паспортный контроль — без очереди, улыбчивый пограничник, шлепок штампа в разворот визы. Багаж выплыл на ленте почти сразу — его чемодан, видавший лучшие времена, с ободранной наклейкой «fragile». Тэхён подхватил ручку, закинул на плечо рюкзак и двинулся к выходу, где уже толпились встречающие с табличками и водители отельных трансферов.

Его встретил молодой мальдивец в светлой рубашке поло — сотрудник курорта. Мягкий говор, идеальный английский с певучим акцентом, почтительный кивок:

— Мистер Ким, добро пожаловать. Машина ждёт, после — катер.

Тэхён просто кивнул в ответ. Говорить не хотелось.

Машина была белой, с кожаным салоном, пахнущим сандаловым ароматизатором. Они выехали из аэропорта и почти сразу нырнули в узкую прибрежную дорогу. Тэхён смотрел в окно, как проплывают тёмные пальмы, редкие огни, мечеть вдалеке, вывеска местного кафе, спящие дома за бетонными заборами. Мале не был похож на открыточный рай — он был живым, настоящим, со своей обычной жизнью, приглушённой ночным часом. Через пятнадцать минут они прибыли на пристань.

Пристань пахла морем — настоящим, солёным и чуть рыбным, — и слегка покачивалась на воде. Деревянный настил, тусклые фонари на столбах, несколько катеров, пришвартованных вдоль пирса, тихо бьющихся боками о резиновые отбойники. В темноте вода казалась маслянисто-чёрной, и только блики от фонарей дрожали на её поверхности золотой рябью. Водитель помог перенести чемодан на борт небольшого частного катера — белого, с навесом от дождя и солнца, — а капитан, пожилой мальдивец с обветренным лицом, уже запускал двигатель.

Тэхён сел на корме. Катер мягко отчалил, развернулся и пошёл в открытую воду.

Ночной океан был огромным, чёрным и живым. Дышащим. Вода расступалась перед носом катера с тихим шипением, ветер трепал волосы и забирался под рубашку, а вокруг не было ничего — только бескрайняя гладь до самого горизонта, где море сливалось с небом в единую чернильную бездну. Звёзды здесь, вдали от городской засветки, висели низко и ярко — колючие, чужие, невероятно близкие. Тэхён запрокинул голову и несколько минут просто смотрел вверх. В Корее такого неба не бывает. В Корее вообще много чего не бывает.

Через полчаса впереди показались огни. Курортный остров вырастал из океана, как мираж — подсвеченные дорожки между пальмами, силуэты водных вилл на сваях, главный корпус с открытой террасой, где даже сейчас, глубокой ночью, горели тёплые лампы. Катер сбавил ход, зашёл в лагуну и мягко пришвартовался у гостевого пирса.

Тэхёна встретили с прохладным полотенцем и приветственным коктейлем — какой-то тропический микс с кокосовой водой и лаймом, в высоком стакане с бамбуковой трубочкой. Он выпил залпом, почти не чувствуя вкуса, и поблагодарил кивком. Администратор, миловидная девушка в саронге, проводила его по мосткам к его бунгало.

Домик был на одного. Небольшой, деревянный, на сваях над лагуной. Тэхён открыл дверь электронным ключом и шагнул внутрь.

Первое, что он сделал — включил свет и медленно обошёл каждую комнату. Спальня: огромная кровать с балдахином из полупрозрачной ткани, белоснежное постельное бельё, на подушках — цветок франжипани. Окно от пола до потолка с видом на лагуну — можно открыть и шагнуть прямо в воду. Ванная комната — частично под открытым небом: душ за прозрачной перегородкой, деревянная лохань-купель, камни под ногами, полотенца, свёрнутые ракушками. Гостиная зона — низкий диван, плетёное кресло, стеклянная дверь на личную террасу, где уже стояли два шезлонга и маленький столик. Мини-бар. Кондиционер, бесшумно гонящий прохладный воздух. Пахло деревом, цитрусом и чуть-чуть морем, просачивающимся сквозь открытые створки.

Тэхён постоял на террасе пару минут, облокотившись на перила и глядя в воду. Лагуна внизу подсвечивалась снизу — мягкий бирюзовый свет привлекал мелких рыбок, которые лениво скользили между свай. Волны тихо лизали деревянные опоры. Ни звука, кроме шороха воды и далёкого стрёкота ночных цикад.

Он вернулся внутрь. Открыл чемодан и методично, не торопясь, разложил вещи: рубашки на плечики, шорты на полку, нижнее бельё в выдвижной ящик. Танцевальную одежду — отдельной стопкой. Кроссовки поставил у порога, сандалии бросил рядом. Рюкзак повесил на спинку стула. Телефон поставил на зарядку, но даже не стал проверять сообщения. Никто не знает, где он. Никто не дёрнет. Никто не потребует.

Душ. Горячая вода смыла с кожи липкую самолётную усталость, дорожную пыль и остатки того человека, которым он был в Корее. Тэхён стоял под струями долго, уперевшись ладонями в каменную стену и опустив голову. Вода стекала по плечам, по спине, по икрам, унося с собой обрывки мыслей — неважных, чужих, ненужных. Он представил, как они утекают в слив вместе с водой, и в какой-то момент почувствовал, как внутри становится пусто. Не плохо, не хорошо — просто чисто.

Вытерся жёстким полотенцем, пахнущим кондиционером для белья. Натянул свободные домашние шорты. Не стал включать телевизор, не стал листать ленту. Просто выключил свет, оставив только ночник у кровати, откинул балдахин и лёг.

Постель пахла свежестью и едва уловимым лавандовым спреем. Подушка оказалась именно такой, как он любил — не слишком высокой, не слишком плоской. Матрас принял тело с тихим, почти благодарным скрипом. Тэхён вытянул ноги, закинул руку за голову и уставился в потолок.

Он улыбнулся — впервые за долгое время не натужно, не для кого-то, а просто уголками губ, для себя, в темноте, — закрыл глаза и почти сразу провалился в сон.

Утро ворвалось в номер бесцеремонным тропическим солнцем — оно било сквозь панорамные окна от пола до потолка, заливая спальню расплавленным золотом. Шторы никто не догадался задёрнуть прошлой ночью. Да и кому было до штор, когда на кровати творилось такое, за что в приличных заведениях выгоняют без возврата депозита.

Чонгук проснулся первым. Не потому что выспался — ему редко удавалось по-настоящему выспаться, в голове всегда было слишком шумно, — а потому что солнце жарило прямо в лицо, и кондиционер не справлялся с духотой. Он поморщился, приподнялся на локтях и замер.

По обе стороны от него, раскинувшись на смятых простынях, спали две блондинки. Близняшки. Одна в белом кружевном белье — тонком, полупрозрачном, едва прикрывающем грудь, — другая в чёрном, таком же откровенном, с атласными лентами на бёдрах. Их светлые волосы разметались по подушкам, перепутались с его простынями, а на лицах застыло одинаковое выражение сытого, безмятежного сна. Они дышали тихо, синхронно, как два довольных котёнка.

Чонгук смотрел на них пару секунд. Потом хмыкнул — беззвучно, уголком рта, — и откинул простыню. Имена? Ава и Мия. Кажется, из Мельбурна, или из Сиднея — он не запомнил. Они сами подошли вчера в баре, когда он потягивал виски и от скуки вертел в пальцах зажигалку. Строили глазки, хихикали, говорили с лёгким австралийским акцентом. Одна положила руку ему на бедро, вторая — на плечо. Дальнейшее помнилось урывками: такси до виллы, шампанское из мини-бара, смех, много смеха, чёрное бельё на полу, белое на спинке кресла. Хорошая ночь. Очень хорошая.

Он потянулся — жилистое тело хрустнуло суставами, перекатились мускулы под смуглой кожей — и поднялся с кровати. Быстро натянул чёрные боксеры, валявшиеся на прикроватном коврике. Не потому что стеснялся. Просто в номере было душно, и меньше всего ему сейчас хотелось, чтобы кожа прилипала к коже.

Чонгук подошёл к раздвижным панорамным дверям, толкнул их в стороны — лёгким движением, они даже не скрипнули, дорогая фурнитура, — и вышел на балкон.

Балкон был не маленький, а именно такой, какой полагается папиному сынку, у которого на счету больше нулей, чем лет жизни. Просторная терраса с частным бассейном-инфинити, переливающимся через край прямо в лагуну. Шезлонги с белоснежной обивкой. Джакузи, встроенное в палубу. Столик с неубранными бокалами от вчерашнего — официант ещё не приходил. И вид: ахуеть какой вид. Бирюзовая вода до горизонта, пальмы, покачивающиеся от утреннего бриза, и небо — такое синее, что глазам больно.

Он встал у перил, подставил лицо солнцу и глубоко вдохнул. Солёный воздух обжёг ноздри, ветер взъерошил чёрные волосы, упавшие на глаза. Стоял так минуту, другую. Думал о том, что через пару дней, наверное, пора сваливать. Мальдивы — красиво, спору нет, но он уже всё здесь попробовал. Дайвинг? Был. Спа? Был. Рестораны? Был. Омеги? Были. Он усмехнулся своим мыслям и облокотился на перила.

Ему двадцать шесть. Накачанный — не перекачанный, а именно в той пропорции, от которой омеги теряют дар речи, когда он снимает рубашку у бассейна. Харизматичный — улыбка с ленцой, взгляд с поволокой, умеет сказать ровно то, что собеседник хочет услышать, и ровно в той интонации, от которой краснеют. Он — мечта. Мечта любого омеги на этом острове. Да и не только на этом. Он знает это. Он вырос с этим знанием, впитал его с молоком матери, с первым чеком, который отец выписал ему на восемнадцатилетие. Деньги? У него их дохуя. Времени? Ещё больше. И то и другое он тратит с ленивой щедростью человека, который никогда не знал слова «нет».

Приехал сюда неделю назад — немного развеяться. Хотя, положа руку на сердце, он почти всю жизнь развеивается. Острова сменяются островами, курорты — курортами. Через пару дней, может, махнёт на Сейшелы, или в Тоскану, или куда там ещё летают от скуки богатые наследники. А пока он наслаждается. Видами.

Виды здесь были хороши. Не только природные — хотя природа, надо признать, расстаралась, — но и человеческие. Курорт кишел омегами. Аппетитными, загорелыми, в крошечных купальниках, с влажной от солёной воды кожей и блестящими глазами. Формы здесь были на любой вкус: стройные и округлые, смуглые и светлые, дерзкие и робкие. Чонгук облизывался, провожая их взглядом, — медленно, как сытый кот, который увидел особенно аппетитную мышку. Не то чтобы он был голоден. Просто зачем отказываться, если можно взять?

Приехал он сюда не один, а со своим лучшим другом Хосоком. Хосок, в отличие от него, умудрился на третий день найти себе «омегу своей мечты» и теперь уже три дня ухаживал за каким-то пареньком с ресепшена — тощий, с ямочками на щеках, кажется, его звали Джиа или что-то в этом роде. Хосок таскал ему коктейли, читал стихи на закате и клялся, что в этот раз всё серьёзно. Чонгук знал, что через пару недель он разлюбит этого паренька. Через пару недель Хосок будет страдать, пить ром с лаймом и говорить, что жизнь кончена. А потом найдёт новую «мечту». Аля страдальщик.

Усмехаясь своим мыслям, Чонгук зашёл обратно в спальню.

Близняшки спали в тех же позах. Сладко, безмятежно. Ава перевернулась на живот, подмяв под себя подушку, Мия вытянулась звёздочкой, заняв его половину кровати. Чонгук обошёл кровать, остановился у изножья и смотрел на них пару секунд — с лёгкой, почти нежной усмешкой.

— Эй, крошки, — позвал он негромко. — Солнце уже высоко.

Мия заворочалась, приоткрыла глаз — тот самый, с идеальной стрелкой, чуть размазавшейся за ночь.

— М-м-м... ещё пять минут...

— Пять минут? — Чонгук перевёл взгляд на Аву, потом обратно на Мию, и его усмешка стала шире. — У меня есть идея получше.

Он скользнул обратно на кровать — одним движением, хищным и плавным, — и утянул обеих в новый танец. Страстный, жадный, с запахом шампанского, оставшимся на губах, и тропическим солнцем, лениво наблюдавшим за происходящим сквозь незадёрнутые окна.

Одного раза ему действительно не хватило. А две такие горячие штучки не каждый день под руку попадаются. Чонгук был не из тех, кто упускает возможности.