бал

французский, исписанный золотом и заставленный античными статуями зал кружился в танце — вместе с дорогими запонками мужчин, роскошными ожерельями дам и нотным строем довольно приятного оркестра, играющего вальс вальдтейфеля, сто восемьдесят третье сочинение.

фёдор в тёмно-фиолетовом сюртуке с рубинового цвета галстуком, так хорошо сочетавшимся с его цветом глаз, был этим вечером невероятно, как-то по особенному красив. и николай позволил себе вольность, чтобы рассматривать его расслабленное и привычно бледное лицо, пока кружил достоевского в медленном, тягучем вальсе.

порой было до дрожи удивительно то, как легко достоевский, гений настолько, что это граничит с чем-то нечеловеческим, вмещающий в себя, кажется, вековую память всех людей за многие столетия, словно с сотворения мира, знающий в подробностях все факты, все события, которые — уже нет сомнения — произошли по его же прихоти; как этот человек, чьё второе имя «всепоглощающий контроль», отдавался николаю в руки целиком и полностью, позволяя вести себя в танце, крепко перехватив талию и хрупкую кисть руки, с такой расслабленной, почти блаженной улыбкой и полуприкрытыми под длинными чёрными ресницами глазами.

впрочем, николай уверен, что у этого человека, этого бесконечного разума, у которого вместо мозга компьютер на миллионы терабайт, даже на этот случай есть свой выверенный и тщательно выстроенный в пирамиду поэтапности план.

но всё же эта беспрекословная отдача, это позволение вести вместо себя, это доверие их общего танца в руки николая не могло его не опьянять. он жадно всматривался в полные тихого и отстранённого удовольствия черты лица достоевского, который наслаждался этим вечером и вместе с тем был как будто очень далеко отсюда — он был в своём, построенном из музыки и тепла рук гоголя мире, находящимся как бы над всем этим залом и этими людьми, возвышаясь в своём превосходстве. николай гипнотизировался его покачивающимися в движении тёмными волосами, встречаясь с его глубокими алыми глазами взглядами.

— фёдор, — зовёт николай, делая несколько следующих друг за другом пируэтов, чтобы достоевский с блаженной улыбкой отклонил голову назад, показывая тонкую бледную шею и острый кадык, будто нарочно давая возможность любоваться, но лишь издалека. после пируэтов расслабленность в лице достоевского сменяется лёгкой вовлечённостью. николай прижимает его к себе чуть ближе, встречаясь своим слегка искрящимся странной мыслью взглядом с его, наклоняя лицо и понижая голос:

— если я возьму тебя прямо здесь, у той колонны, посреди зала, полного людьми, чтобы все дамы увидели, что скрывается под твоими наглаженными идеальными брюками, а все мужчины замерли, забыв о своих спутницах, что будет? — николай внимательно всматривается в лицо достоевского, словно его проверка состояла не сколько в совершении самого плана, а сколько в реакции его непременно важного участника.

на деле, так и было — николаю внезапно, почему-то именно в эту секунду захотелось узнать, где проходят границы дозволительного у достоевского, и какую ещё шалость он готов ему простить.

но фёдор, вопреки строгости, ожидаемой гоголем, лишь смешливо хмыкает, прикрывая глаза, и улыбается так, если бы пятилетний ребёнок с полной серьёзностью сказал ему, что непременно сегодня же летит на луну. на эту отеческую, несерьёзно весёлую улыбку николаю очень захотелось обидеться, и он слегка

хмурится, отстраняя лицо.

фёдор, заметив эту забавную перемену, поспешил вновь улыбнуться, но уже снисходительно, что ни капли ситуации не помогло, а лишь её усугубило.

— я думаю, что если бы ты решился на такой шаг, то нас бы выгнали из залы ещё на начале прелюдий, — ответил он, снова снисходительно усмехаясь, для утверждения своих слов немного сжав плечо николая.

— а если они не смогут от ступора растащить нас? — продолжал гоголь, всё также внимательно и серьёзно взглядываясь в лицо фёдора. — замрут и будут смотреть. дамы, конечно же, не вытерпят такого наглого бесстыдства и сбегут, но мужчины, уверен, останутся. — он вновь понижает голос до опасного шёпота, прильнув к уху фёдора, — останутся и будут смотреть, как я жадно беру тебя на их глазах.

в глазах достоевского сверкнуло что-то тёмное, глубокое и невероятно пылкое — его взгляд помутнел, стал острее, горячее, ощутимие на коже. гоголь физически чувствовал, как глаза фёдора скользят по его подбородку, линии скул, губам, как огибают шею и грудь.

сказанные ранее свои собственные слова николай воспринимал исключительно как проверку реакции достоевского на такой бесстыдный, полностью фантазийный разврат, но видя этот внезапно полный вековой, тяжёлой похотью взгляд, он сам начал невольно ей наполняться, уже чувствуя, как тяжелеет и завязывается узел внизу его живота, как натягивается один единственно важный в данную секунду нерв, как расплывается по телу нетерпеливая, требующая незамедлительных действий дрожь.

— и что же, если не растащат… — говорит достоевский медленно, тягуче, перекатывая каждое слово на языке, смотря из под прикрытых ресниц очень пленительно. — то ты бы продолжил?

вместо ответа николай крепче перехватывает тонкую талию фёдора, делает вправо широкий, но не лишённый мужского изящества шаг, а потом закручивает достоевского в несколько пируэтов, заводя его за самую дальнюю колонну, где меньше всего света, и резким движением впечатывает его в мрамор.

фёдор от этого, казалось, был в восторге. в полуприкрытых глазах плясали черти и огонь пылающей страсти, готовой поглотить гоголя целиком в любой момент огненным маревом, словно и это было его тщательно продуманным и довольно желанным планом. поэтому выражение лица достоевского было не сколько довольное, сколько даже невероятно пылко и надменно удовлетворённое очередным собственным и успешным деянием.

— что, всё же решил совершить задуманное? — насмешливо, но вместе с тем горячо шепчет фёдор в чужой рот, когда лицо николая было в дюйме от его собственного.

вместо ответа гоголь жадно целует его бледные губы, впиваясь в костлявую талию, сжимая в руках почти до хруста. он ловит губами сорвавшийся с уст достоевского сладостный вздох, выцыловывая и смакуя каждую складку, словно не делал этого несколько столетий, и переходит на бледную тонкую шею.

плевать ему сейчас хотелось, была ли эта вспыхнущая огнём страсть внезапной, или действительно достоевский проник в его голову настолько, что управляет ниточками чувств и эмоций с превосходным, даже виртуозным талантом, уже немного лениво дёргая их, как бы наобум. сейчас было решительно всё равно, пока можно было упиваться его фарфоровой кожей и целовать её до алых пятен, расцветающих на его нежной бледности, где лишь на скулах едва проступил пудровый румянец, почти незаметный в таинственном, скрывающем их полумраке.

фёдор с наслаждением подставлял шею, позволяя прильнуть к ней, как жаждущий к вину, запуская длинные пальцы в белые волосы, проходясь по выступающей жилке на шее, и как бы ненавязчиво, почти кокетливо одёргивая ворот рубашки и стремясь уже к белым пуговицами.

— фёдор михайлович, — слышится мужской голос где-то сбоку, и николай шарахается, отскакивая от достоевского, как от огня.

фёдор переводит расфокусированный и слегка недовольный взгляд на источник звука, видя лакея, держащего в руках серебряный поднос с запечатанным письмом и небольшим ножиком для бумаги.

— вам письмо-с.

достоевский выходит на свет, взъерошенный, порозовевший и со слегка мятым сюртуком, одним небрежным движением руки зачёсывая волосы назад. он элегантно разрезает бумагу, выуживая оттуда письмо и бегло читая. потом также небрежно, но всё также изящно легко кидает это письмо обратно на поднос и отпускает бесстрастного и равнодушного, словно кукла, лакея, привыкшего видеть такие сцены и приученного молчать.

фёдор поворачивается к николаю с лёгким вздохом, который стоит всё в той же ошарашенной позе — весь всклокоченный, смущённый и дикий. достоевский смотрит на него и улыбается, роняя неосторожный смешок.

— это из конторы. просили зайти вечером по какому-то неотложному делу, но если я очень занят, то можно и завтра, — поясняет достоевский, продолжая внимательно и слегка насмешливо изучать гоголя. — и как же ты собрался брать меня на виду у всего зала, если даже перед одним только лакеем впадаешь в робость? — усмехается он, подходя ближе и заглядывая прямо в глаза уже с непрекрытым весельем, на дне которого всё ещё теплился огонёк страсти.

гоголь отмирает, слегка хмурится, желая оправдаться тем, что появление лакея было не страшным, а скорее неожиданным для него событием, но внезапно задумывается, делает шаг и крепко целует достоевского, а когда отрывается, то видит такой приятный, слегка удивлённый и раззадоренный всколыхнувшейся страстью взгляд.

— что ж, я думаю, что мы вполне себе можем потренировать откровенно развратный выход в зал и в моих покоях, а не за этой колонной, — говорит николай ему на ухо, и на этот раз достоевский расплывается уже хищной улыбкой, проскользив своей ладонью по предплечью гоголя и дойдя до кисти, страстно сжав его пальцы.

— о, я думаю, что парочка тренировок нам точно не помешает.

николай улыбается, и достоевский тянет его к выходу из зала.