bad idea! 1|?
Ей скорее всего показалось.
Хана замерла в нерешительности возле двери в спальню, которую занимали Сана и Юна, неуверенная в том, что ей стоит заглядывать в небольшую, но достаточную для обзора дверную щель.
Может быть и так, сказала Хана самой себе, что у нее просто кошмары.
Ну да, кошмары. И кровать скрипит от того, что Юна просто ворочается. Она спит беспокойно – тебе ли не знать, ведь когда вас в компании было всего две трейни и вы спали вместе, потому что вам было жутко в пустом общежитии, Юна во сне тебя просто всю испинывала. Юна вертится как угорь на углях. Вот и вся разгадка.
И все же что-то в поскрипывании матраса и сдавленных звуках, которые доносились из комнаты, заставило Хану не уйти, а остаться возле чуть приоткрытой двери.
Тесты не показали у них ковид, но менеджеры решили, что им все равно стоит остаться на карантин в общежитии. И пока остальные по расписанию участвовали в съемках шоу на Чеджу, Хане и Юне пришлось остаться в Сеуле.
Что было в общем-то неплохо (но в этом могла признаться себе только Хана и то – очень осторожно), потому что они оказались каждая совсем одна в своей комнате без соседки, а ведь только оказавшись в полном одиночестве ты начинаешь понимать насколько ценно для тебя такое долгожданное уединение и начинаешь уже по-настоящему отдыхать.
Хана никогда бы не призналась в том, что спать на самой верхней койке двухэтажной кровати в одиночестве настолько приятно.
Да, она была лишена походов в студию, но зато наконец смогла полноценно выспаться, потому что ее не будили посреди ночи сладкие посапывания Сонхва.
Прошло уже три года как они с Сонхва было вместе в одной группе, а внутри Ханы все как и раньше продолжало трепетать от малейших прикосновений Сонхва к себе. Это, конечно, влюбленностью не было – Хана написала достаточно песен о любви, революции и дружбе за это время, чтобы научиться разбираться в человеческих чувствах. Нет, это было что-то абсолютно другое, просто конкретно в случае с Сонхва Хана до конца пока не разобралась.
Поэтому свой карантин она восприняла как маленький тайм-брейк.
Зато вот Юна искренне опечалилась – ее привлекала идея шоу свиданий с согрупницами. Оно и понятно – Юна была их групповой герлфренд и ей нравилось уделять свое внимание каждой из участниц Ateez и получать его в ответку.
Хана этому всему видела очень простое объяснение – Минджи была на хиатусе уже полгода и Юна отчаянно пыталась заполнить пустоту рядом с собой. Хана часто созванивалась с Минджи, потому что между ними как участницами рэп-лайна с самого начала установилась особенная связь, но она до сих пор не могла уяснить – общаются ли они с Юной. Спрашивать же о таком она не решалась, потому что до сих пор было неизвестно вернется ли Минджи с хиатуса или нет. Ее состояние здоровья было известно только их «папе»-СЕО и родственникам. Хана же даже как капитан группы пребывала в отношении этого в полном неведении.
Она понимала, что скорее всего ее просто поставят перед фактом, когда придет время. Поэтому Хана продолжала как ни в чем не бывало созваниваться с Минджи и болтать обо всем понемногу, упорно делая вид, что все хорошо.
Минджи никогда не говорила с ней про Юну, а Юна не делилась с Ханой подробностями своих разговоров с Минджи.
Если те были.
Поэтому Юну искренне опечалило то, что ей пришлось остаться на целую карантинную неделю в компании Ханы в их общежитии. А могла бы купаться в лучах всеобщего внимания и заигрывать с Есан и Вонен на камеру.
Больное горло и насморк у них обоих прошли на удивление быстро. Второй тест тоже показал отрицательные результаты. Но это ничего не изменило – им все равно велели остаться в общежитии и завершить карантин, хотя и могли отправить сниматься с остальной группой.
Они много спали, Юна играла в свою чудовищную стрелятельную игру, агрессивно шумя в своей с Саной комнате, пока Хана пыталась выбрать между несколькими аранжировками для новой песни. Они выходили в эфир, чтобы пообщаться с фанатами, но по отдельности, а не вместе.
И это Хану начало напрягать, потому что она вдруг поняла, что начиная с хиатуса Минджи, Юна почти перестала общаться с ней наедине.
То есть, нет. Они отлично общались, когда были вместе с Сонхва или той же Саной. Но стоило им остаться наедине, как паузы становились все длиннее, пока не сменялись молчанием, а потом Юна и вовсе находила способ оставить Хану в одиночестве.
Хане это совсем не нравилось. Но и потребовать ответа от Юны у нее почему-то не хватало духа? Ведь это было не неуважение ее как лидера и не нарушение внутренних правил группы.
Они были подругами как никак.
Были.
Этой ночью она проснулась, мучимая жаждой, и обнаружила, что так и не поставила стакан с водой рядом с кроватью с вечера, как привыкла делать за эти несколько дней.
Хана снова заснула в кровати Сонхва и, конечно же, лишь потому, что ей было сложно забраться на свою верхнюю лежанку – она слишком была сонной для этого. И причины были именно в этом, а не в том, что чувствуя запах парфюма Сонхва от подушки и покрывала на кровати, ей было проще засыпать, а еще Хана все же безумно по ней скучала.
Они списывались каждый день, разумеется – в отсутствии Ханы и Юны лидером группы автоматически становилась Сонхва.
И ее эта ноша тяготила. Она много жаловалась на Вонен – их старшая макнэ, конечно же, свою онни обожала, но все равно упрямо проверяла сможет ли сдвинуть границы в их отношениях, и, самое главное, подвергала ее старшинство сомнению. Разумеется, не со зла. Вонен была чертенком. И только Хане и получалось иногда сделать из этого чертенка ну почти ангелом.
Хана давала Сонхва советы. Много советов. И из-за того, что все их общение сводилось только к работе, на третий день карантина Хану начала потихоньку подъедать темная тоска по ее онни.
Она с недовольством выбралась из кровати и шлепая босыми ногами по прохладному полу направилась на кухню. Хана решила, что прихватит бутылочку с минералкой из холодильника и тут же вернется в постель.
А затем, проходя мимо двери комнаты Юны и Саны, услышала это.
Слабые скрипы и подавленные стоны.
Нет, ей все же могло показаться и Хана почти убедила себя в этом, почти сдвинулась с места, чтобы дойти все же до кухни.
А потом любопытство, сгубившее не одну кошку, сгубило и Ким Хану.
Потому что она заглянула в щелочку приоткрывшейся двери.
Юна сидела на своей кровати. Точнее, она сидела на чем-то. И ерзала на этом чем-то…
Точнее, нет. Не ерзала.
Щеки Ханы вспыхнули, когда она поняла, чему стала свидетельницей.
На Юне была короткая пижамная кофточка. И бледно-розовые трусики, которые почти полностью въехали между ее очень аккуратных и упругих ягодиц.
Они очень часто видели друг друга в нижнем белье. Пару раз Хане вообще приходилось принимать душ вместе с Саной, чтобы сэкономить время. Так что нагота ее младших Хану как капитана не смущала.
Но это черт возьми было другое.
Во рту у Ханы пересохло. Юна продолжала двигаться на продолговатой подушке, потираясь о нее пахом. Кровать сладко от этого поскрипывала, но теперь этот скрип был почти неслышен из-за шума крови, прилившей к барабанным перепонкам Ханы.
Минуточку.
Она наконец разглядела, что подушка была рыжей. И еще у нее были лапки…
Минуточку.
Хана взглядом отыскала Пудоню, но глупая длинная подушко-собака стояла, отвернутая своей мордой в стену, а Юна…
- Он…онни?
Юна неожиданно развернулась к Хане, словно угадав ее присутствие, сдвинув при этом колени. Ее глаза на бледном лице были сейчас просто огромными, и Хана вдруг почувствовала что ей самой становится трудно дышать.
Юна сидела верхом на Рами.
Ее Рами.
Ну то есть, на ее мерче. У них всех был этот мерч – удобные обнимательные подушки из маскотов.
Только вот Пудони стоял стыдливо мордой к стенке, а острая мордочка ее белки Рами утыкалась Юне прямо в…
О, черт.
Хана, конечно, могла бы сказать на это: если тебе настолько нужно было лицо для того, чтобы на него усесться, то ты могла бы просто написать мне.
Но она еще не сошла с ума настолько, и хотя бы потому, что никогда не думала о Юне в таком ключе.
Или?
- Я… - Хана кашлянула, - я перезайду.
- Онни, - пискнула Юна, - это….не то что ты думаешь!
Пудони, отвернутый к стене, разумеется доказывал обратное, и Хана, помедлив, все же шагнула в комнату и закрыла за собой дверь.
- Ну, тогда продолжай? – сказала она и даже в слабом освещении спальни от уличных вывесок и фонарей, стало видно, что лицо Юны стало пунцовым.
И тем не менее, она очень неловко перевернула Рами под собой, и села на подушку так, чтобы оказаться лицом к Хане, все еще стоявшей у двери.
О боже.
Юна сжала голову подушки своими бедрами и закусила губу. Сердце Ханы пропустило удар.
Она не понимала, что происходит, но не испытывала ни капли стыда за себя. Внизу живота начало сладко пульсировать ровно в тот момент, когда Юна начала тереться пахом о носик белки-подушки. Она чуть приподнималась со сладким полувздохом-полувстоном и Хана видела как на ткани ее трусиков все сильнее и сильнее проступает влага.
Небольшая грудь Юны подпрыгивала под тонкой пижамной кофточкой, и Хана просто не понимала куда же ей смотреть – на нее или на мокнущие прямо на ее глазах трусики Юны.
Она даже не могла дотронуться до себя, потому что было страшно лишним своим движением разрушить странный морок, в котором они оба оказались.
Дыхание Юны начало сбиваться. Она двигалась резко и быстро, пальцы в какой-то момент вцепились в подушку, сильнее натягивая ее, и бедра Юны задвигались в судорожном ритме.
Она вскрикнула, закидывая голову назад, зажимая подушку дрожащими мелкой дрожью бедрами, и Хане пришлось прижаться спиной к двери, чтобы самой удержаться на ногах.
Ее оргазм был быстрым и резким, таким, каким он бывал только в ее снах, и Хана стиснула пальцы в кулаки, чтобы не дать себе к себе прикоснуться. Ей хотелось, чтобы сладкая пульсация между ног сошла сама собой.
- Получается, - сипло сказала Хана, - что ты только что трахнула мою дочь.
- П-прости, онни, - пролепетала Юна, не глядя на нее, - я больше так не буду.
Врушка из нее была так себе.
tbc