background of the plot

 Весной 1357 года, когда город еще не оправился от черной чумы, а в переулках витал запах горящего ладана и страха, герцог Альберих де Монтэвр заложил первый камень в фундамент театра Лакрима на проклятой земле старого кладбища казненных еретиков. Архитектор, Лоренцо ди Каприччо, человек с левой рукой, вечно скрытой в черной перчатке, создал чертежи, где в изящных завитках колонн и арок прятались странные алхимические символы. Семь долгих лет, семь месяцев и семь дней сотни рабочих возводили стены из особого камня, привозимого с северных карьеров – серого, с прожилками, напоминающими застывшие слезы. Когда весной 1364 года театр наконец открыл свои двери первым зрителям, представление "Танец Плачущих Ангелов" потрясло город – актеры в масках из сплава серебра и ртути двигались в свете факелов так, что их лица казались жидкими, текучими, ненастоящими. 

Почти два столетия Лакрима царила как храм искусства. Ее сцена, выложенная дубовыми досками, пропитанными особым составом воска и эфирных масел, усиливала каждый шаг, каждый вздох актеров, превращая их в биение огромного сердца. Купол, расписанный изображениями девяти муз, в лунные ночи являл десятую фигуру – плачущую женщину с кинжалом, чей лик проявлялся только при определенном угле падения света. В лабиринте подземных помещений хранились костюмы из восточных шелков, тканых с добавлением металлических нитей – они переливались на сцене, словно живая плоть. 

Расцвет Лакримы пришелся на эпоху Элеоноры де Валькур. В 1703 году шестнадцатилетняя дочь разорившегося барона переступила порог театра с глазами цвета грозового неба и голосом, в котором смешивались шепот ангела и смех демона.

Слава пришла к Элеоноре де Валькур стремительно, как внезапный вихрь, сметающий все на своем пути. Там, где другие актрисы годами прозябали в тени второстепенных ролей, довольствуясь жалкими репликами служанок и статисток, Элеонора с первого же выхода на подмостки Лакримы затмила всех своим сиянием. Ее игра была не просто мастерством - это было колдовство, магия, завораживающий ритуал, где каждая интонация, каждый жест, каждый взгляд были отточены до совершенства. 

Когда она выходила на сцену, воздух в зале становился гуще, тяжелее, наполняясь электричеством предвкушения. Ее голос - бархатистый контральто с хрустальными нотками - проникал в самые потаенные уголки души зрителей. Герцогини в партере, эти закормленные жизнью и скукой аристократки, рыдали в свои кружевные платки, когда Элеонора изображала страдающую любовницу. Их мужья, закаленные в боях вояки, сжимали кулаки до хруста костяшек, наблюдая, как ее героиня гибнет от предательства. Даже скептически настроенные критики признавали - на сцене Лакримы появилось нечто необъяснимое, почти сверхъестественное. 

Но за кулисами, в душных коридорах старинного театра, царила совсем иная история. Зависть, едкая и разъедающая, как кислота, точила сердца соперниц Элеоноры. Сначала это были лишь косые взгляды, шепотки за спиной, случайно "забытые" реквизиты перед ее выходом. Потом слухи становились все громче, все ядовитее - что ее успех не талант, а лишь умение кружить головы влиятельным покровителям, что ее покровитель - сам герцог Альберих, что за каждую главную роль она платит... особой монетой. 

Особенно злобствовала Марго Леруа, некогда первая актриса труппы, теперь вынужденная довольствоваться жалкими ролями старух и служанок. Ее некогда прекрасное лицо, теперь обезображенное желчной ненавистью, постоянно появлялось в самых темных углах театра, откуда она наблюдала за Элеонорой горящими, как угли, глазами. 

Роковой стала постановка "Слез Изабеллы" - мрачной пьесы о предательстве и мести, где Элеоноре предстояло играть заглавную роль. Весь город с нетерпением ждал этого спектакля, билеты были распроданы за месяц, а поклонники осаждали служебный вход, надеясь хоть краем глаза увидеть свою богиню. 

Но в день премьеры случилось нечто ужасное. Когда за пять минут до поднятия занавеса Элеонору не нашли в гримерке, сначала подумали, что она задерживается у покровителя. Потом начали искать. 

Ее гримерка, обычно безупречно убранная, предстала перед глазами потрясенных коллег в страшном беспорядке. Большое венецианское зеркало, подарок от герцога, было разбито - не просто треснуло, а именно разбито, будто кто-то ударил по нему с нечеловеческой яростью. Осколки стекла, словно алмазные слезы, усеяли пол. Флаконы с духами и косметикой были опрокинуты, их содержимое образовало причудливые узоры на деревянном полу. Свечи в массивных канделябрах погасли, но фитили еще дымились, наполняя воздух едким запахом гари. 

Самый страшный вид имел драгоценный сундучок Элеоноры - тот самый, что всегда был заперт на маленький золотой ключик, который она носила на цепочке вокруг шеи. Крышка сундука была откинута, а его содержимое - фамильные драгоценности, подарки поклонников, любовные письма от самых знатных особ города - было разбросано по комнате, будто кто-то в бешенстве перерывал их в поисках чего-то. 

И посреди этого хаоса - лужа крови. Алая, почти черная в тусклом свете, еще теплая, она медленно растекалась по деревянным доскам, впитываясь в щели между ними. Капли вели к двери, образуя четкую дорожку... и внезапно обрывались в двух шагах от порога, будто тело жертвы просто испарилось в воздухе. 

Поиски не дали ничего. Ни тела, ни оружия, ни следов борьбы. Только странные слухи поползли по городу, обрастая жуткими подробностями. Говорили, что в ту ночь в театре видели тень, похожую на Элеонору, но с лицом Марго. Что зеркало в гримерке иногда отражает не того, кто в него смотрится. Что по ночам из-за кулис доносится тихий женский смех, а на рассвете на сцене находят лепестки роз, хотя в театре уже много лет нет цветов. 

И вот теперь, когда новый владелец решил дать Лакриме вторую жизнь, старые стены вновь зашевелились. В отреставрированных гримерках по ночам находили рассыпанную пудру с запахом давно забытых духов, в оркестровой яме сам собой настраивался рояль, а рабочие клялись, что видели в только что установленных зеркалах отражения людей в старинных костюмах. Но самое странное – в день открытия, когда новый владелец поднялся на сцену, чтобы произнести речь, все присутствующие явственно услышали, как где-то в глубине здания раздались семь ударов в дверь – ровно столько, сколько когда-то сделал Лоренцо ди Каприччо, запечатывая последний секрет Лакримы.