Ауф

Я сел за этот стол в полной уверенности, что заберу у них всё. Буквально всё: фишки-ставки-деньги, надежды и смелость, всю душу выпью у этих бесов, сукно это ебучее зеленое заберу, крупье тоже заберу, разорву ее одежду, заставлю сидеть в простыне на балконе и играть на арфе, потом выгрызу сердце и буду жадно жевать, как голодный волчара, как животное, вскормленное кровью врагов вместо молока матери, ааууууу, аууу, ауф!

Со мной за столом сидят пройдоха, жирный, телка и капюшон. На первых минутах лидирует пройдоха. Разумеется. Пройдоха нервно отбивает ногой секунды, пройдоха тревожен и не выдержит этой гонки, пройдоха хорош только когда хороша его рука, он не любит пасовать, не выдерживает долгого блефа, он палится, он не создан для турнирного покера, его стезя – обыгрывать в подкидного дурака алкашей в поезде на Воркуту или скамить бабушек.

«Повышаем блайнды!», – говорит крупье и наступает время жирного.

Жирный приходит на турнир голодным, и долго к этому привыкает, позволяет себе немного пива, какие-то легкие снеки, но остается голодным – так он лучше соображает, но вынужден адаптироваться, и только когда его пальчики немного повозятся в соленых орешках, когда янтарные пивные струи потекут по жидким усам, когда его жопа до краев наполнит кресло, словно гончарная смесь – тогда жирный хлопнет по столу и ударит тебя парой не слишком опасных олл-инов. И все же с ним надо быть начеку, надо быть готовым – жирный опаснее пройдохи, потому что никогда никуда не спешит.

«Повышаем блайнды!», – говорит крупье, и я внимательно осматриваю телку с капюшоном.

Телка и капюшон сегодня вместе, неразрывны сегодня. Когда она стучит коготочками по столу, отбивая чек, капюшон поднимает, когда капюшон пасует – она остается в игре. Они смекнули, что проще вдвоем вынести остальных, а потом поделить банк пополам. Они спелись, сговорились! Как не стыдно, все расскажу маме. Потом сниму с него галимые черные очки, гвоздем нацарапаю хуй с яйцами, и насру ему в капюшон, пока он будет с телкой говорить о любви. А пока капюшон пасует, телка остается в игре, жирный поедает орешки, а пройдоха нервно отбивает ногой каждую секунду. Я всех уже просчитал, ааууууу, аууу, ауф!

«Повышаем блайнды!». Ага, вот оно. Играем, играем. «Номер четыре, большой блайнд». Так, у меня валет и девятка на руках. Щелк-щелк большим и указательным где-то рядом. Да-да, ставлю, ставлю. Я ставлю, и сразу удваиваю, и первой пасует телка. Три карты на флопе, и вот у меня уже пара девяток. Я удваиваю – не выдерживает пройдоха. На тёрне приходит сет девяток, я удваиваю, и жирный оттекает, на ривере приходит валет, и я иду ва-банк, играю на все, потому что я в домике, и капюшон это понимает, но мы зашли слишком далеко, мы не можем просто разбежаться как на скучном первом свидании, он не может разбежаться, потому что сидит, я не могу, потому что заговариваюсь, нервничаю, несу какую-то пургу. Еще я знаю, что капюшон не так прост, как кажется… но точно проще чем я, да?

Капюшон смотрит на меня, я на него, я вижу пустоту, вижу угольную яму под капюшоном, и чувствую, как по спине пробегает холодок. Страх? Предвкушение? Пасуй, сучара, пасуй. Капюшон медленно и натужно, как будто в его суставах только ржавые шестеренки, толкает вперед свои фишки. Все свои фишки. Я слышу тишину, понимаю, что даже жирный перестал жевать.

Значит, вскрываемся. И ладно…ладно! Вскрываемся! Значит, и капюшон, и его телка, и все вокруг воочию увидят мой триумф, мой славный домик, который я воздвиг из валетов, возлежащих на трех девятках. Тогда крупье запустит руки в гору фишек на столе и будет медленно, по штучке отсыпать мне всё в большой мешок, а я буду грозно на нее смотреть, чтобы ни одной, сука, не спиздила. Буду смотреть и считать вслух, ааууууу, аууу, ауф!

Бросаю на стол валет и девять. Телка охает, жирный хмыкает. Капюшон молча кладет одну карту на стол. Валет. Вторую кладет рубашкой вверх. Молчит. Смотрю на него, он на крупье, крупье на меня, крупье на него, я на крупье. Не выдерживаю и хватаю карту со стола. Валет… Крупье запускает руки в гору моих фишек. Капюшон начинает считать: десять, двадцать, тридцать… Странно, я впервые слышу звук его голоса. Странно, я же хотел ему в капюшон насрать. Я же хотел насрать ему в капюшон и забрать отсюда всё! Я же всё просчитал, всех их, всех до единого! Я же в домике!

Жирный кидает в меня орешек. Громкий смех. Кидает еще. Огрызаюсь на него, кричу, но слышу рык. Пытаюсь встать, но колени не гнутся, ноги не держат. Начинаю чесаться, чешутся ладони, голова, особенно там за ушами, за волосатыми ушами. Колени не гнутся. Я не забрал их души. Оставил свою. Никто не заметил. Лежу на полу. Ползу по полу. Продираю паркет, царапаю его когтями, рвусь к выходу, дальше отсюда, дальше от крика, смеха и греха – на волю, хочу на волю – снимаю одежду, срываю одежду – к чему она мне, мешает бежать, я голый, я больше не король. Я волк, волчара – волк зол, волк нищ, волк одинок, ауф, аууу, ааууууу! 

Москва, октябрь 2025