at the bar

Петунья прислонилась к стене бара. Всё её тело покрылось потом: от висков до задней стороны колен. Пряди, выбившиеся из прически, липли ко лбу; парик был дешевым, и они жутко кололи кожу. По бокам от Петуньи ржавели машины, фонари воспламеняли лужи. Ветер доносил запах жирной еды, дешевых духов и жасмина, хотя Петунья представить не могла, чтобы он мог расти в таком месте. Его аромат всегда возвращал ее в укрытый тенью живой изгороди угол в саду ее бабушки. Она закрыла глаза и попыталась вновь почувствовать, какого было прятаться там, но, как она не старалась, ей удавалось перенестись только на побережье Корнуолла, куда отец таскал ее на рыбалку, где густой воздух и комары льнули к ее лицу и где ей вечно хотелось стрясти с себя части своего тела, как ящерицы стрясали с себя хвосты.

В баре было невыносимо душно. Слишком много людей, слишком много чужого дыхания. Петунья постоянно терлась о кого-то, и каждый раз с ужасом думала о тонкой фабрике своего платья. Платья всегда казались ей очень хрупкими, она боялась, что они порвутся от любого прикосновения.

Петунья не ходила в клубы и бары. Этим развлекалась только Лили, которую Петунье потом приходилось увозить оттуда на машине посреди ночи. По дороге Лили нередко снимала туфли на высокой шпильке прямо посреди улицы. На протесты Петуньи она только пьяно махала рукой. «Ты не понимаешь. Тебе повезло, что ты никогда не узнаешь, как жмут эти штуки». Петунья никогда ничего не говорила. Пока они ехали домой, она думала о своем теле и всех его частях, которые ей хотелось оставить на дороге. Вернуть назад, потому что размер ей не подошел.

Петунья не ходила в клубы и бары, и тем более в такие. Прямо у входа ей широко улыбнулась высокая девушка: даже плохое освещение бара не скрывало, каким густым был ее макияж, с вот-вот готовыми отвалиться фальшивыми ресницами. Ее серьги касались плеч. «Какая жалкая пародия на женственность», подумала Петунья. «Фрик», подумала она, и хотя ей хотелось затолкать это слово подальше, оно гнило на кончике ее языка. Двое мужчин целовались в полуметре от нее. «Фрики». Ей не стоило сюда приходить.

Она подумала то же самое, когда увидела объявление у метро. Ее верхняя губа дернулась в заученной маске отвращения. Но потом она оглянулась три раза через плечо, сорвала объявление, быстро его скомкала и бросила в сумку. Она не думала, что когда-нибудь им воспользуется, но в пятницу Лили уехала к подруге на все выходные. Петунья проходила мимо ее спальни, когда сестра собирала сумку. Лили повертела в руках и небрежно отбросила на кровать серебряное платье. Петунья помнила, как сестре его купили: как она сама стояла у примерочной и делала вид, что скучает. Как она закрыла глаза и представила, какого это-

Лили так и не взяла с собой платье и даже не положила его в шкаф: оно осталось валяться на кровати. Лили всегда беспечно отбрасывала в сторону то, что хотела Петунья. 

Ночью Петунья очень тихо встала и проскользнула в комнату сестры. Лили платье доходило до голени, а на Петунье заканчивалось прямо под коленом. Слава богу, оно было достаточно бесформенным, а Петунья достаточно худой, чтобы это не смотрелось совсем абсурдно. Она открыла ящик туалетного столика Лили и нашарила закатившиеся в дальний угол тушь, помаду и румяна. Лили редко ими пользовалась и почти никогда не садилась за туалетный столик, но родители все равно поставили его в ее комнате и миссис Эванс не уставала дарить младшей дочери палетки теней на праздники. В эти моменты мистер Эванс перехватывал взгляд Петуньи над головами двух женщин. В уголках его глаз пряталась какая-то шутка, но Петунья не хотела ее понимать.

Петунья красилась только дважды, но бесчисленное количество раз наблюдала за тем, как это делает мать. Она прижалась почти вплотную к зеркалу и жадно оглядела свое отражение. Она выглядела смешно. Она никогда не была такой красивой.

Петунья простояла у стены бара сорок минут. Пот остыл на коже, и становилось холодно. Она давно должна была вернуться домой. Она прижала руку к груди — единственную часть ее тела, что всё еще горела. В баре девушка дотронулась до ее запястья. Это произошло у барной стойки. Петунья внимательно разглядывала меню. Все названия звучали отвратительно. Она колебалась между желанием потопить голос шепчущий, что ее вот-вот разоблачат, алкоголем, и страхом, что она не сможет остановиться после одного бокала, и ей придется звонить кому-то, чтобы ее забрали.

— Могу я тебя угостить, красавица? — раздалось у нее над плечом. Петунья вздрогнула всем телом.

Вся девушка — ее платье, макияж и даже пышные кудри — блестела. У Петуньи рябило в глазах. Обычно она подумала бы что-то вроде: «Зачем взрослая женщина вылила на себя литр глиттера для детсадовских подделок?», но тогда она подумала о том, как захватывает дух, когда смотришь на огни ночного города с холма.

— Я Мэри, — сказала девушка и протянула ей руку.

Когда она улыбалась, что-то вспыхивало, как метеорит, в полутьме. «Золотой зуб», решила Петунья, но даже тогда это объяснение показалось ей слишком простым.

«Красавица». Слово звенело внутри нее. Она была струной спящей арфы, до которой впервые дотронулись за двадцать лет. Она чувствовала себя так только однажды, когда ей было девять, и Лили нарвала из петуний, которые бабушка строго запретила им трогать, букет и подарила его ей. «Мальчикам не дарят цветы», сказала Петунья.  

Мэри смотрела на нее не отрываясь, и Петунья знала этот взгляд. На нее смотрели так раньше — с интересом, с желанием. Но никогда это не ощущалось, как в то мгновение. Никогда никто не хотел ее такой, какой она была в то мгновение. Мэри коснулась ее запястья — теплый, осторожный мазок пальцев,— и Петунья почувствовала жар там, где раньше предпочитала не чувствовать ничего. Ее сердце грохотало в такт музыке. Это был новый, неизвестный её телу мотив. Она не знала, что будет, если за ним последовать.

Она резко поднялась с места, едва не сбив со стойки чье-то стакан, бросила скомканное «Простите» и кинулась к двери. Она снова была в баре, и кто-то сзади упрямо толкался в нее локтем. Ее тошнило.

Петунья собиралась уходить. Она посчитала до десяти и оттолкнулась от стены.

— О! Ты здесь!

Петунья резко обернулась. Мэри стояла за ее спиной с широкими глазами, всё еще держась за ручку двери бара. В другой руке она сжимала пачку сигарет.

— Ты в порядке?

Петунья не доверяла своему голосу, поэтому просто кивнула. Мэри достала две сигареты и протянула одну ей.

— Хочешь?

Петунья давно должна была вернуться домой. Она оглянулась на улицу у себя за спиной, на марево фар, спешащих прочь. Где-то вдалеке она увидела фигуру девушки, сбрасывающей туфли на высоком каблуке. Там, в баре, на несколько секунд ее кожа была правильного размера.

Она посмотрела на Мэри.

— Почему бы и нет, — сказала она.

Мэри улыбнулась. Её зубы блеснули в темноте — рыболовный крючок, на мгновение зависший в воздухе.