asphodel&fig pt.1
dumeoliСпой мне, Муза, но не о подвиге, ибо подвиги смертных столь же недолговечны, как и их жизни, и не о чудовище, ибо люди слишком поспешно нарекают чудовищами тех, кого не решаются понять. Спой о юности, которой кажется, будто судьбу можно испытать, словно натянутую тетиву тугого плечистого лука, и о сердце, что неумело прячется в лепестках белоснежных цветов.
Спой о временах, когда имя Зевсова сына звучало на пирах чаще, чем звон чаш. Юноши хотели быть похожими на него, старики прочили ему бессмертную вечную славу, а девушки вплетали его имя в звучные стройные песни. О временах, что не познали громких хвал, как не познали слез и крови. О временах, когда случилось, что за пиршественным столом, где вино лилось без устали и краю, а речи становились с каждым кубком все смелее, один из пирующих так вопрошал сына Зевса:
— Неужто, Персей, и Горгону сразишь?
Засмеялись собравшиеся, крепко, раскатисто, ибо юность любит бросать юности вызов. Но не всех позабавило прогремевшее имя. Имя того, кто жил далеко от людских дорог и глаз, средь голых скал и беспокойного моря; того, о ком матери говорили детям с опаской, а воины поминали, лишь если хотели испытать чужую храбрость.
Имя Медузы.
— Одолеть его невозможно, — за столом зашептались.
— Никто не смеет взглянуть ему в лицо.
— Потому как никто не вернулся.
Красивые губы Зевсова сына тронула улыбка. Он не желал славы - она сама ходила за ним, наступая на пяты сандалей. И не искал бессмертия, покуда юность редко помышляет о смерти. Но любопытство порой оказывается сильнее мудрости, а сердце, не знавшее поражений, учится приниматьь осторожность за трусость.
— Отчего ж не сразить? — прогрохотал он. — Сражу!
Отвергнув чужие страхи, лишенный собственных, Персей задумал хитрость. И так родилась его ложь - игра полубога, маленькая, почти детская, почти невинная. Ни люди, смеявшиеся за столом и окружавшие героя, ни сам сын Зевса еще не знали, что Мойры любят зачинать судьбу именно с таких мыслей - легких, беспечных, произнесенных вскользь между смехом и вином.
Так спой же, Муза, не о том, как герой победил чудовище. О том люди сами сложат достаточно песен.
Спой о том, что было прежде.
{ … }
Высоко над морем, там, где тропа истончалась до узкой полосы между скалой и пропастью, покоился заброшенный храм. Каменные полуразрушенные колонны, осыпающиеся ступени и мозаики, сюжеты которых давно утрачены; крыша его, врезанная в скалу, давно потемнела от дождей, а у самого входа, между серыми и песчаными валунами, каждую весну распускались асфодели.
Никто не сажал их. Они распускались сами. Белые, почти прозрачные, они тянулись к солнцу среди холодного камня так упрямо, словно и не знали, что проросли на земле, где никто, никто давно не живет. В народе говорят, эти цветы любят места, которых избегают люди. Возможно, потому здесь их было так много.
Тропу к этому храму знали немногие. А те, кто находил ее волей случая, так редко возвращались обратно, что породили множество догадок. Люди рассказывали о том самые разные истории: будто в этих горах живет чудовище, будто оно прячется от солнечного света и волосы его шипят, как клубок змей; будто достаточно одного взгляда, чтобы сердце перестало биться, а тело превратилось от и до - в цельный камень.
Люди всегда любили сочинять и рассказывать страшные истории. Они передавали их детям, детям своих детей, друг другу и путникам, которым только предстояло идти через эти горы. Но никто не рассказывал другую. О том, что чудовище научилось растить травы поодаль от своего пристанища. Что приводило храм в порядок перед каждой сменой сезонов, что оставляло птицам собранные семена, что разговаривало само с собой, потому что слишком давно не слышало человеческого голоса. Что каждое утро собирало увядшие лепестки асфоделей, чтобы тропа к дому оставалась чистой, хотя никто и не должен был по ней прийти.
В тот день все было так же, как обычно. Море пело свою тихую песню, асфодели покачивались на ветру, змеи лениво грелись на теплых камнях.
И оттого звук чужих шагов показался таким неправильным и чужеродным, что Медуза не сразу поверил, что действительно слышит их. Шаги были медленными, неспешными и осторожными. Идущий часто задевал посохом камни, будто ощупывал дорогу перед собой.
Путник.
Медуза поднялся с порога и замер. Шаги становились все ближе, еще немного — и впервые за многие годы кто-то остановился перед его обителью. Наступила тишина, которую разбавляло лишь незыблемое море.
— Здесь кто-нибудь есть? — спросил человек в светлом плаще, прикрывающем тело. Молодой, но явно уставший альфа, с повязкой на глазах и теплым запахом солнца. Его посох коснулся каменной ступени.
Медуза не ответил. Лишь заинтересованно наклонил голову и этот жест с тихим шипением повторили все змеи, уставившись на пришельца.
Незнакомец терпеливо ждал, но, не выдержав, тихо усмехнулся, словно смущаясь собственной просьбы.
— Боюсь, я заблудился, — он точно услышал их телепания языками и так распознал кого-то рядом. — Я слеп и не вижу дороги. В городе мне указали этот путь, но, кажется, я ошибся...Если здесь найдется хотя бы вода и немного места до рассвета, я уйду с первыми лучами.
Медуза медленно подошел ближе. Босые ноги едва слышно ступали по теплой земле вокруг путника. Всю жизнь люди приходили сюда случайно или же намеренно лишь затем, чтобы убить его. И впервые за долгие годы кто-то попросил не его голову...а его позволение остаться.
— Как твое имя? — собственный голос, охрипший от долгого молчания и не пропавший только ценой разговоров со змеями, показался вдруг действительно совсем нечеловеческим.
— Сан, — отозвался юноша. Он забавно крутил головой вслед за звуком мягких шагов. — А…
— Уён, — назвал имя омега, прикрывая ладонью голову одной из змей, что потянулась к человеку. Он так давно не имел шанса видеть живых так близко. — Ты правда слеп? Совсем не видишь?
Любопытство смешалось с сомнением в его голосе, вызывая напротив улыбку. Красивую, настоящую, живую улыбку.
— Совсем. Это так удивительно?
Но Уён не ответил. Он не встречал таких людей. И не знал, что станет, если их глаза взглянут на него, а потому решил не рисковать.
— Я позволю тебе остаться с одним условием, — сказал он серьезно, глядя как покачиваются на ветру чужие очерченные кудри, выбивающиеся из-под капюшона. — Ты не должен снимать повязки.
Брови Сана чуть приподнимаются, но он согласно кивает и кланяется в пояс омеге.
— Тогда…ты можешь оставаться, сколько понадобится, — выдохнул омега со слабой надеждой на то, что этот действительно проживет дольше предыдущих. — Добро пожаловать в мой дом, Сан.
{ … }
Утро в доме Медузы всегда начиналось одинаково. Долгие столетия сначала всегда просыпались змеи. Они лениво шевелились под плотной тканью капюшона, которым он накрывал их, и тихо шуршали друг о друга, пока их хозяин ещё не открывал глаз. Потом раздавался привычный вздох, шелест льняного покрывала, и только после этого Уён садился на краю импровизированного ложа под самой мозаикой у дальней стены, несколько мгновений оставаясь неподвижным, словно прислушивался к тому, что происходит за пределами храма.
Сан украдкой наблюдал за этим сквозь ткань с места поодаль, в защищенной стенами нише, в которой ему выделили место. В свете, лившемся сквозь дыры в разрушенных стенах и крыше он видел это впервые, но был уверен, что такая жизнь разнообразием, увы, не балует.
Омега поднялся, не спеша развязал ленту, удерживавшую волосы. Змеи одна за другой показались из-под ткани, потягиваясь лениво, точно проснувшиеся кошки. Самая маленькая сонно ткнулась ему носом в шею.
— Доброе утро, — тихо сказал ей Уён, заставив альфу вздрогнуть от неожиданности. Змейка кротко шикнула в ответ.
— И тебе, — с улыбкой подал голос человек, покидая свое укрытие. Это было настолько...обыкновенно. Настолько странно. Никакой темной магии. Никакого шипения или рыка чудовища. Только человек, что желал доброго утра другим существам, делившим с ним каждое пробуждение.
Уён открыл двери, впустив свет. Дом сразу наполнился прохладным морским воздухом, где-то вдалеке закричали чайки.
Он остановился у самодельного очага и пальцами привычно коснулся остывшего камня. Стал неторопливо раскладывать хворост.
Сан снова позволил себе приоткрыть глаза, пока тот не видел. Каждое движение омеги выглядело выверенным, будто он повторял одно и то же уже много-много лет. Ни одного лишнего жеста, ни одного случайного движения, только методичная работа бледных, изящных рук, укладывающих веточки в нужную композицию.
Альфа поймал себя на мысли, что следит за его руками, тонкими и чуть загрубевшими, наверняка от работы. Совсем не такими, какими должны быть руки чудовища. Ни когтей, ни перепонок он не заметил, лишь старые мозоли, шрамы и узловатые пальцы обыкновенного человека.
Медуза тем временем поставил котел, а пока вода медленно нагревалась, вышел наружу. Сан последовал за ним, ведомый чужим запахом свежей медовой оливы. Уён точно заметил это, но никак не отреагировал. Не прогнал. Так что вместе они прошли какое-то время, пока не вышли к почве, которую полубог проглядел, добираясь сюда.
В укромном месте у омеги была припрятана небольшая грядочка, перед которой тот опустился на колени. Он бережно перебирал листья, убирал засохшие стебли, рыхлил землю прямо руками, совсем не боясь. Иногда останавливался и проводил пальцами по спелым зеленым листьям, тихо приветствовал и их.
Сан отошел недалеко, позволяя ветру касаться теперь чистых кудрей, но не удержался.
— Они что-нибудь отвечают?
Он не видел, но Уён недоуменно вскинул голову. Уже подумал, что тот успел узнать про змей, но решил уточнить.
— Кто?
— Травы.
Омега посмотрел на кустики, затем снова на Сана.
И вдруг тихо рассмеялся.
— Нет. Во всяком случае, пока. Хотя...если долго живешь один, начинаешь верить, что отвечают.
Альфа ничего не сказал, задумавшись. Уён поднялся, стряхивая землю с ладоней и одежд.
— Наверное, это странно?
— Нет. Ничуть, — Сан покачал головой, ощущая чужое присутствие ближе, чем раньше.
— Мне кажется...им приятно. И мне не так одиноко. Ты ведь первый за.., — он осекся. — …много лет, кто заглянул в мои края.
— А ты не выходишь в город?
На мгновение между ними повисла тишина. Омега тихо вздохнул, стиснув травы в пальцах.
— Идем, — он развернулся, тряхнув головой, отчего змеи забеспокоились. — Хочу заварить их.
{ … }
Солнце уже успело перевалить за вершины, когда Сан вернулся в храм. Минуло уже несколько дней с тех пор, как он появился здесь и втиснулся в быт омеги, как улитка в раковину, но тот, кажется, и не был против. Тогда альфа решил, что раз тот не выходит в город сам, стоит сходить ему.
В руках он нес небольшую холщовую сумку, наполненную необходимым, но самое главное, кое-чем еще.
— Я вернулся, — негромко сказал он, переступая порог и касаясь пальцами прохладной каменной колонны.
Из глубины дома донесся знакомый шорох. Змеи.
Они всегда выдавали хозяина раньше него самого, Сан уже научился различать эти звуки в тишине высоких сводов.
Уён появился из соседней комнаты, по привычке накрывая змей легким капюшоном в присутствии человека.
— Ты задержался.
— Заплутал, — пожимает он плечами. — Но не зря.
Он опустился на каменную скамью и развязал сумку. На стол выкатились несколько темно-лиловых плодов, круглыми боками подталкивая друг друга к краям.
Омега замер, замолчал, и даже словно перестал дышать. Так надолго, что Сан уже решил, что оплошал.
— Что это? — наконец спросил тот.
— Смоквы.
Ответа не последовало.
— Что…
— Я знаю, что это, — тихо уточнил Уён спустя мгновение. — Просто...
Он осторожно коснулся одного плода пальцами, точно не веря в его существование и проверяя, не исчезнет ли.
— Я очень давно их не видел, — говорит он совсем шепотом.
— Не любишь?
Омега едва заметно улыбнулся.
— Наоборот. Очень люблю.
Он взял плод в ладонь, заключив в клеть пальцев. Провел большим по тонкой синеватой кожице.
— Они растут южнее. За перевалом. Там теплее.
Сан кивает в подтверждение, но все еще не совсем понимает, к чему его подводят.
— Я давно туда не хожу, — он пытался сказать это спокойно, без тени печали, но почему-то альфа все равно почувствовал за этими словами нечто большее.
— Из-за людей? — осторожно попробовал он, нащупав на столе чужую теплую ладонь. Уён сначала резко отнял ее. А после осторожно коснулся сам. Подумал о том, что, наверное, тяжело общаться вот так, только с голосом, и осторожно вложил свои пальцы в чужие, позволив слабо стиснуть. Медленно покачал головой.
— Из-за себя, — и ненадолго умолк. — Когда-то...я часто приносил их домой. Каждое лето. Матушка всегда ворчала, что я объедаю дерево раньше птиц.
Сан невольно улыбнулся. Картина под веками возникла сама собой. Мальчишка под жарким солнцем и инжирным деревом, тень листвы на медной коже и крупные, налитые вкусом плоды в небольших руках. Он несет их родителям, а те треплют его по макушке. Настолько обыкновенная жизнь, что казалась невозможной.
— И что? — спросил альфа шепотом.
— Ничего, — только пожал плечами Уён. — Просто...давно это было.
Он легко разломил смокву пальцами. Темная кожица поддалась и разошлась, спелая мякоть раскрылась, словно маленькое сердце, являя свету яркую внутренность.
Уён долго смотрел на нее, прежде чем попробовать. Прикрыл глаза, вдыхая нежный запах, щекочущий нюх.
И вдруг совсем тихо рассмеялся. Не весело, немного печально и полупрозрачно. Наверное, так и смеются люди, неожиданно встретившие запах собственного далекого детства.
— Все такой же сладкий...
Сан не смотрел на него, но никак не мог понять, что тревожит его сильнее. То, что чудовище, о котором столько говорят, умеет смеяться. Или то, что чудовище тоскует по дому. Он ведь никогда раньше не думал...что у чудовищ вообще бывает детство.
{ … }
Тот день выдался, на удивление, прохладнее прежних. После ночного дождя весь склон пропах мокрой землей и молодой, хоть и редкой, травой. Ветер приносил с моря соль, оседающую на волосах и открытой коже, а из расщелин между камнями разрушенных стен и колонн тянуло терпким ароматом диких трав.
— Держись ближе, — сказал Уён, набрасывая на плечи плащ и пряча змей под капюшон. Они и сами старались скрыться от прохлады, теснясь друг к другу и к его голове под плотной тканью. — После дождя тропинки скользкие.
Сан кивнул. Они пошли, медленно и осторожно. Омега - чуть впереди, легко находящий дорогу среди камней и знающий все тропы в округе. Альфа - на шаг позади, привычно касаясь земли посохом с методичным стуком. Иногда он намеренно оступался, поддерживая образ человека, не видящего и не знакомого с дорогой, уже почти машинально. Каждый раз Уён оборачивался, чтобы проверить и поддержать.
— Осторожно.
— Всё в порядке.
Чужая слабая улыбка его ничуть не убедила. Он много раз видел, что слепота доставляет человеку неудобство, словно бы он не был таким всегда, а потерять зрение - куда печальнее, чем не иметь с рождения.
Поколебавшись, он протянул руку и невесомо коснулся запястья Сана.
— Держись.
Тот замер лишь на мгновение, потом осторожно вложил свою руку в чужую. Не в первый раз, но впервые не по его инициативе. Рука Уёна была теплой и это тоже все еще было удивительно.
Они прошли так некоторое время, пока тропа не стала шире и не вывела их к полю. Молча. Лишь когда храм перестал быть виден, а крутой склон остался позади, омега мягко высвободил руку.
— Пришли.
Послышались отдаляющиеся шаги, так что Сан позволил себе приоткрыть глаза и взглянуть на место, что так обильно насыщено запахами. Это оказалась поляна, полная самых разнообразных цветов. На зеленую траву, из-за туч, падали редкие солнечные пятна. Кусты тимьяна соседствовали с лавандой, высокий фенхель, покачивалсяна ветру.
Глаза его по-прежнему скрывала повязка, но это не помешало обратить внимание на присевшего у травы омегу. На его круглые плечи и хрупкую фигуру, даже в плаще выглядящую столь миниатюрной.
— Подойди, — позвал он мягко. Сан послушно опустился рядом. Уён сорвал несколько веточек, погладил листочки, стирая влагу, первую вложил ему в ладонь. Тот слабо стиснул пальцы. — Не торопись.
Сан мягко разжал руку и провел подушечками пальцев по узким листьям.
— Мягкие.
Омега в ответ лишь тихо улыбнулся, когда тот потянул веточку к лицу.
Запах листьев оказался сладковато-пряным и знакомым, но идентифицировать растение он не смог.
— Не знаю.
— Тимьян, — объяснил Уён. — Он согревает, особенно в холода. Запомни, пригодится в странствиях.
Следующей была лаванда, затем розмарин. Каждый раз Уён терпеливо ждал, пока альфа изучает веточки и листики, учится распознавать различия. Он не подсказывал и не торопил, лишь находился рядом и подавал новые, объясняя назначение каждой.
— А теперь?
Сан едва не ответил сразу, на удивление легко узнав тонкие листья, словно покрытые серебром, но вовремя прикусил язык. Снова поднес к лицу и втянул резкий и горький запах.
— Полынь.
— Верно.
В голосе Уёна прозвучала тихая радость.
Такая искренняя, что альфе вдруг стало не по себе.
— Ты ведь не всегда был таким, да?
Сан замер. Конечно, у него была заготовлена легенда и лгать он умел, но все, что он увидел в «чудовище», живя с ним все это время, все больше отвращало его от собственной идеи. Уён был больше человеком, чем многие, кого он знал за всю жизнь. Он поймал себя на том, что не хотел бы обманывать этого омегу.
— Нет. Не всегда.
Украдкой смотрел на человека рядом, пока тот не видел - на тонкие пальцы, осторожно перебирающие травы, на змей, лениво и спокойно свернувшихся под капюшоном, на лицо, которое мир называл чудовищным. Лицо, что прятало смертоносные глаза под длинными ресницами, и впервые подумал, что, возможно, именно Уён видит этот мир яснее всех, кого ему доводилось встречать. Человек, чужой волей лишенный человеческого облика, но не человечности.
{ … }
Вечером море шумело громче обычного. Ветер отчаянно бился о скалы, трепал немногочисленную растительность, приносил в дом запах соли и водорослей, отчего пламя в очаге то вытягивалось вверх, то снова оседало, бросая длинные тени на каменный пол.
Уён сидел у самого огня. Перед ним лежала большая плетеная корзина, полная уже высугенных трав. Он перебирал их медленно, отделяя хрустящие листья от цветов и стеблей. Змеи его лениво переползали с одного плеча на другое, то и дело пытаясь стащить особенно ароматную веточку из простого озорства.
— Нет, — спокойно сказал омега, отбирая у одной из них лаванду, а взамен поглаживая по чешуйчатой голове. — Это не еда.
Змейка недовольно шикнула, потелепала языком и скрылась позади. Сан, сидевший рядом невольно усмехнулся.
— Они будто понимают тебя.
Уён остановился, повернув на альфу голову.
— Давно ты знаешь?
— С самого начала. Я ведь жил среди людей и слышал из россказни. К тому же, такой звук ни с чем не спутать.
— И ты…не боишься?
— А чего мне бояться? Заглянуть в твои глаза я не могу, в остальном…Ты не сделал мне ничего дурного. И твои змеи тоже.
Со стороны послышался тихий вздох. Недоверчивый, но облегченный. Неужто кто-то действительно может принять его таким? С плеч точно упал тяжелый груз и все же, поверить в это было сложно.
— Иногда мне кажется, что они понимают больше людей.
Они снова замолчали. Уён продолжил перебирать травы, Сан осторожно подобрался ближе.
— Ты отличаешь их?
— Конечно, — омега вздернул брови и слегка улыбнулся. Осторожно коснулся одной из змей кончиком пальца, погладив носик.
— Эта любит тепло и часто жмется к шее. Та, что с желтыми глазами, сердится, когда долго идет дождь, потому что любит бывать снаружи. А вот эта.., — самая маленькая и тонкая змейка уже успела сползти ему на плечо и теперь с любопытством смотрела на Сана. — ...эта считает, что весь мир существует исключительно для нее. Никого не слушает, кусается, делает, что вздумается…
Будто подтверждая его слова, змейка соскользнула дальше, потянулась к человеку. Уён было протянул руку, собираясь вернуть беглянку обратно, пресечь и запретить, но было поздно. Змейка уже своевольно обвилась вокруг запястья альфы, покоящегося на его колене.
Тот замер, настороженно и любопытно. Она оказалась неожиданно легкой, почти невесомой и теплой. Совсем не такой, как он ожидал.
Уён осторожно поднялся, отнимая проказницу от чужой кожи.
— Прости... Она никогда.., — он осекся.
Никогда - что? Не видела людей так близко? Не касалась их иначе, чем в камне? Все это звучит ужасно убого.
Но Сан только поднял голову за ним вслед.
— Можно?
— Что?
— Мне коснуться ее.
В вдруг храме стало очень тихо. Даже ветер будто стих за стенами и в щелях перестало свистеть. Уён долго смотрел на его протянутую ладонь.
Столько лет люди отшатывались от него. Хватались за оружие, закрывали лица, убегали, слагали ужасные легенды и демонизировали. И впервые кто-то был рядом, более того хотел и просил разрешения. Прикоснуться не к человеку, а к его проклятию.
— Если…если хочешь.., — голос прозвучал почти неслышно за шорохом ткани, когда он опустился обратно. Сразу несколько змей, словно действительно поняв суть разговора, потянулись к руке Сана.
Тот медленно, без страха, бережно провел пальцами по гладкой чешуе. Змейка не зашипела, подняла голову, легко пощекотала языком его кожу и снова спокойно обернулась кольцом вокруг запястья, пока остальные тыкались носами в ладонь и пальцы.
— Такие забавные...Приятные.
— Правда? — в голосе прозвучало неподдельное удивление.
— Правда. Я думал...
— Что они холодные?
— Вроде того, — усмехнулся альфа, второй рукой гладя небольшие головы змеек. Уён едва качнул головой.
— Я тоже думал так в начале. Но, оказалось, они греются вместе со мной.
Некоторое время оба молчали. Сан продолжал утолять змеиные потребности в прикосновениях так осторожно, словно боялся сделать им больно, и боролся с желанием открыть глаза. Взглянуть на эту картину по-настоящему. Взглянуть на Уёна.
— Наверное...тяжело было привыкнуть, — слова сорвались с языка сами собой. Омега ответил даже раньше, чем успел подумать.
— Очень.
Он медленно опустил глаза на свои ладони.
Пальцы замерли, держа сухоцветы душицы и тимьяна.
— Первые недели я почти не спал. Мне казалось... стоит закрыть глаза, и проснусь прежним, но каждый раз этого не случалось. Боги, наверное, нарочно послали мне бессонницу, — он слабо улыбнулся. Воспоминаниям, которые давно перестали причинять острую боль, стали частью истории, но так и не смогли стать светлыми. — Я просыпался каждое утро и первым делом искал зеркало, словно ждал, что отражение однажды наконец пожалеет меня. Но оно не жалело.
Сан слушал внимательно, боясь даже пошевелиться. Чувствовал, что сейчас ему, одному из немногих, откроется истина.
— Эту историю знают лишь те, кто к ней причастен. Я…Когда-то, очень давно, я служил в храме Афины. Омегам, хранящим целомудрие, это позволялось, как и девушкам. Но однажды, на свою бебу, я привлек внимание Посейдона. Он.., — голос его дрогнул, пришлось сглотнуть и выдохнуть. — …он возжелал меня, преследовал, когда я побежал в единственное безопасное место - в храм. Но и это не спасло меня. Он овладел мною прямо там, взял силой, осквернив место и разгневав Афину. Только гнев свой она обратила на меня, превратив в…это. В наказание.
Сан молчал. Пораженно, неверяще и гневно. Не думал он, что его родичи, Олимпийцы, способны так обойтись с невинным омегой, так жестоко и так…бесчеловечно. Точно. В этом вся суть.
— Тогда ты ушел сюда?
Очень долго Уён не отвечал, погрузившись в страшные воспоминания. Тихо потрескивал огонь, за стенами шумело море. Наконец он кивнул.
— Снова в храм. Куда еще мне было деваться? Не по своей воле я обратил множество людей и…и каждого разбил, стараясь спасти от камня. Только людей там больше не было. Статуи. Вот и все.
Сан осторожно освободил руку и змейки покорно его отпустили. Опустил ее на чужое плечо, мягко провел до другого. Приобнял, положив на второе голову и позволяя змеям обнюхивать свое лицо.
Он не знал, что сказать в такой ситуации, что сделать. Весь его мир перевернулся с ног на голову. Чудовище больше не было чудовищем, а сильные и мудрые боги, увы, таковыми тоже не являлись. Все, что он знал и во что верил, рассыпалось, как здешние колонны. Ему больше не хотелось убивать ужасную Медузу. Его хотелось защитить и за него отомстить. За несправедливость и безвинную вину.
— Знаешь.., — Уён задумчиво смотрел на огонь. — Первое время я ненавидел их.
Он коснулся одной из змей, та доверчиво потерлась мордочкой о его ладонь. Случайно коснулся кончиками пальцев лба альфы, отстранился…но вернулся обратно. Погладил и его, пропуская кудри сквозь пальцы.
— А потом понял, они ведь не выбирали появиться вместе со мной. Как и я не выбирал такую судьбу. Если уж нам суждено провести жизнь рядом...лучше ведь быть в хороших отношениях.
Альфа молчал. Перед ним, в его руках больше не сидело чудовище. Перед ним сидел человек, никогда не бывший тем чудовищем, которым его нарекли. Человек, который сумел отыскать в сердце сострадание даже к собственному проклятию. И именно это показалось Персею самым невероятным из всего, что он встречал за свою жизнь.