asanoya ! NSFW !

Асахи любит такие вечера: ленивые, когда время загустевает топлёным молоком, тихие и едва существующие. Про такие вечера всегда шёпотом, всегда с розоватым румянцем весенних тюльпанов на разморенных щеках. Асахи любит, когда шорох молчаливых простыней под ними едва слышен, Асахи любит поглаживать чужую вытянутую спину своей широкой ладонью и нежно целовать его губы стремительно тающим шоколадом – на кончике языка непозволительно горячая сладость.

Ещё больше Асахи любит такие вечера, как сегодня, хотя признаваться даже себе в этом довольно смущающе.

Если Асахи слышит красноречивый щелчок настенного выключателя и видит, как большой свет тухнет, оставляя после себя лишь послевкусие – густые сумерки прикроватных бра, – то Асахи знает, что сейчас будет. Он с придыханием наблюдает, как кропотливо Нишиноя выбирает подходящую пластинку, нервно слизывает предвкушение с влажных губ и неловко ёрзает, покорно лёжа в кровати, – собственное тело сейчас кажется жутко громоздким на их вместительной двухместной кровати. Адзумане приглушённо кашляет в кулак, дёрганно вытирает влажную ладонь о бедро и слышит барабанную дробь своего сердцебиения где-то ближе к ушам.

Потом Асахи слышит негромкое шипение старого патефона, недовольный его хрип, а следом – лёгкие мотивы Dire Straits и немного расслабляется. Мягкий, волнистый голос Майка Нопфлера заботливо не предвещает ничего плохого.

Ему не страшно.

В тот момент, когда Нишиноя крадётся к их постели походкой голодного льва ("Львёнка тогда уж", – заботливо подсказывает внутренний голос, и Адзумане внутренне закатывает глаза), Асахи не страшно, ни в коем случае.

Возможно, его возбуждение при виде полураздетого Нишинои Юу в обрамлении света тусклых медовых ламп – уже на уровне рефлекса. Адзумане надрессировали, как глупую собаку Павлова, и едва ли он был против.

Асахи несмело улыбается, сминает серые складки гулких простыней-сплетниц, когда Нишиноя забирается на кровать, нависает над Адзумане, и ладони Юу напоминают ему лапы хищного зверя – выпущенные когти его воспалённый разум додумывает сам, ощущая их острое фантомное покалывание чуть ниже пупка.

У Нишинои всегда была над ним определённого рода власть, и Асахи упивался, наслаждался этим и тихонько об этом вспоминал одинокими тёмными ночами, когда Юу находился на другом конце света.

– Какой же ты, блять, всё-таки красивый, Асахи-сан, – выдыхает Нишиноя каким-то мокрым шёпотом, кренится всё ниже, пока не вжимается тонкой линией своих губ в пухлые, как всегда обкусанные губы Адзумане. Юу жмётся телом ближе, и Асахи шумно вдыхает через нос, трепетно прикрывает веки. Его брови слегка изламываются, когда Ноя юрко проходится кончиком языка по верхнему нёбу, и выражение лица Адзумане становится настолько жалостливым, что Нишиноя отчаянно шипит в зубы и неохотно отрывается от губ, – Невозможно, ты... Сука.

Нишиноя ведёт носом по колючей линии скул, исподлобья смотрит в блестящие карие глаза, и у Асахи звенит в ушах: у Нои во взгляде настолько нежная похоть, что он готов скулить уже сейчас, хотя дело даже не приблизилось к середине.

Жар его томного дыхания, пышущего жгучим желанием, спускается ниже, игриво прикусывает подбородок, запечатывает дикий трепет губами в месте, где, обезумев, бьётся пульс, и посасывает карамельные перекаты кожи, слизывает капли сахарного пота. Юу обхватывает зубами кадык, ведёт языком и ухмыляется, когда этажом выше раздаётся высокий и очень сводящий с ума вздох.

Асахи мимолётно ощущает, как шаловливо поддевают мозолистые пальцы края его футболки, забираются глубже, врезаются в поджарый торс, и – о, чудо! – послушно вскидывает руки наверх без какой-либо просьбы или какого-то приказа, смущённо закусывая губу.

Нишиноя поспешно стягивает порядком надоевшую футболку и с превеликим удовольствием думает о том, что очаровательнее Адзумане в мире людей нет.

Нишиноя поедает глазами это смуглое накаченное тело, слегка сконфуженно метающееся по простыням от нетерпеливого желания, и никак не может насытиться, а потому припадает к нему губами. Целует, целует, целует, бесконечно покрывает поцелуями округлые ключицы, плечи, грудь, дыханием скользит по тонкому слою тёмных волосков на ней, а руки очерчивают напряжённые мышцы пресса, оглаживают вздымающиеся бока и рёбра.

Асахи стонет гортанно и протяжно, когда разгорячённые большие пальцы массируют его соски, а следом их зализывают влажным прохладным языком. Юу, улыбаясь чеширским котом, нарочно дует на коричневые вкрапины, и Адзумане захлёбывается в собственном дыхании. Его мускулистое тело выгибает острой дугой, когда Асахи чувствует, как каменеет внизу, и самозабвенно начинает потираться о Ною, который восседает на нём гордым кавалеристом.

Пока дрожащие руки взбудораженно расправляются с пуговицей и молнией просторных чёрных брюк, Нишиноя своим языком исследует подтянутый торс, целует каждый кубик пресса и прикусывает любимое место под рёбрами.

Короткий звук соблазнительно расстёгивающейся молнии режет по слуху сиреной чрезвычайного положения, и Юу, переводя дыхание, стягивает тугую джинсовую ткань с чужих бёдер. Брюки улетают в глубину комнаты, чуть не сшибая кружку с недопитым обеденным чаем.

Загляденье – первое слово, которое приходит Нишиное на ум, когда перед взором оказывается пах, обтянутый белой полупрозрачной тканью боксёров, слегка намокших от капли выплеснувшегося через край возбуждения.

"Господи-блять-Боже" – слово второе, и Юу, не медля, по-собственнически разводит поджарые бёдра в сторону, положив кончики пальцев на внутреннюю их сторону, и Адзумане от такого рядового действия прошибает зарядом мощного электрического тока.

Что уж говорить о том, как горячий поцелуй вплотную к нижнему краю боксёров свёл его с ума и его счёты с жизнью.

Что Нишиноя особенно любил, так это, безусловно, бёдра. Отчего-то кожа с внутренней их стороны казалось ему особенно сладкой, отдавала нотками корицы и чертовски тягучей карамели. Он обожал остервенело её посасывать, азартно прикусывать и извиняться невесомым прикосновением губ.

Плюс балл за то, что это являлось самой чувствительной зоной тела Асахи.

Юу не мог глаз оторвать от того, как краснеют смуглые щёки, как истерично пальцы ищут точку опоры и в очередной раз не находят ничего, кроме скомканных простыней. Юу не мог не улыбаться во все тридцать два, когда сверху раздавался тоненький скулёж пресмыкающегося пред ним существа, когда поверхностные вздохи и ахи срывались на чувственные стоны и сиплые выклики.

Ровно две секунды хватает обоим, чтобы заскучать по прикосновениям друг друга, и Ноя не задумываясь стягивает белую ткань насквозь промокших боксёров.

Если бы Нишиноя сказал, что член Адзумане Асахи его никак не впечатляет, то он бы очевидно соврал. Но Юу такого бы и не сказал по двум причинам: во-первых, он человек честный; во-вторых, ну просто язык не повернётся.

Потому что для Нишинои Юу детородный орган Асахи – произведение искусства современной скульптуры. Ноя готов был воспевать ему оды и дифирамбы, как бы постыдно это ни звучало. Как бы "Фу, Ноя, Бога ради, прекрати это, я тебя умоляю!" это ни звучало.

Когда Нишиноя с восхищённым придыханием обхватывает его правой ладонью, делает пару скользящих движений, растирая смазку по всей длине, ногтём проходится по особенно вычурной вене, Асахи снова выстанывает что-то нечленораздельное, запрокидывает голову, не в силах более держать её на своих плечах, и интуитивно разводит ноги ещё шире (хотя, казалось бы, куда ещё?).

Собственное возбуждение Юу тоже не даёт покоя уже продолжительное время, а потому он, не удержавшись, мимолётно и звонко целует бурую головку, а затем резкими, рваными движениями слегка приспускает свои свободные трикотажные штаны вместе с бельём и достаёт свой, порядком налитый бурлящей кипятком кровью орган.

На томные, пикантные прелюдии не осталось ни сил, ни желания, и Нишиноя, устроившись поудобнее между чужих, сверкающих слюной вперемешку со смазкой бёдер, обхватил оба члена своей небольшой ладонью, тут же зашипел и хрипло застонал.

– Ноя... – лихорадочным шёпотом срывается с пухлых губ, и Юу вмиг захватывает их в зверский поцелуй, продолжая наращивать темп своих амплитудных движений. Асахи несдержанно толкается в его пальцы, и это подстёгивает Юу ещё больше.

Они целуются сбито, неровно, совсем не по инструкции. Их зубы больновато сталкиваются, а губы гудят неразорвавшимися фейерверками. Нишиноя игриво прикусывает ещё не зажившие ранки, а Адзумане позволяет себе очерчить языком влажные и мягкие стенки чужой щеки.

Дикость и несуразность их действий достигают своего апогея. Непринуждённые мелодии Dire Straits бессовестно позабыты на фоне, стоны и судорожные вскрики Асахи становятся совсем уж развратными, а движения Юу издают настолько непристойные звуки, что это лишь завязывает напряженный узел наслаждения чуть ниже живота всё крепче и крепче.

Они изливаются практически одновременно. В тот момент, когда Нишиноя проводит большим пальцем по головке его члена, круговыми движениями стимулирует уретру, у Асахи перед глазами взрываются тысячи сверхновых, и он несдержанно стонет. Юу завершает следом, уставшим после охоты тигром обмякает на внушительном теле, которое тяжело дышит, пытаясь переварить случившееся событие и запыхавшееся сердцебиение.

Мягкий голос Майка Нопфлера с улыбкой объявляет о завершении.