Аннушка

Аннушка

Рассказ Н. Степного. 1926 год


Зина завернула в лоскутки тряпичную куклу, уложила в коробочку и напевает.

Глянула мать из-за корыта на дочку и из глаз заструились тёплые лучи материнской любви…

– Ай, да девочка. Ай, да ласонька! Играй… играй.

Разливается колокольчиком хрупкий смех девочки.

Одна она радость у Анны. Целыми днями стоит за корытом над ворохом грязного белья, чтобы приработать что-нибудь и купить Зинке новое платьице, да и самой обуться, одеться надо.

Прохор вошёл, снял пальто. Зинка бросилась к отцу.

– Папинька, ты пьяный!

– Ты что, доказчица? Пошла вон! Давай есть, – обратился к Анне.

Прохор нехотя водил ложкой в чашке.

– Опять щи без мяса! – стукнул ложкой по столу.

Анна обтерла фартуком нос Зинке, подлила ей в блюдечко щей.

– Да денег ты не даешь, Прохор Максимыч, мясо не на что купить.

После обеда Прохор завалился спать.

________

Утро. Жар. Разметалась по кровати Зинка, с тоской склонилась над ней мать.

– Зинушка, милая, ты что, захворала!?

– Больно… – пищит Зинка.

– Что же это такое! Что мне делать?

У Зинушки лихорадочно блестящие глаза, и вся она слабенькая, как былинка.

– Пи...и...ить… пить…

– Молочка горячего хочешь?

– Нет!

– За доктором, что ли, пойти… Зинушка, лежи одна минуту, сейчас вернусь.

2

Вечером пришел врач.

– Где больная?

Склонился над Зинкой, обнажил все тельце, грудь – как кумач красная.

– В больницу везти немедля. В квартире дезинфекцию сделать! - решительно приказал врач. – Скарлатина у нее…

Два дня Анна просила Прохора сходить с ней навестить Зинушку.

Он матершинился. На третий день Анна пришла в больницу одна.

Сиделка встревоженно молчала.

– Что Зинушка, как? Да говорите же!

По лицу поняла ответ, хлопнулась головой на стол, разразилась рыданиями…

– Успокойтесь, нельзя… тут больные… пойдёмте…

Сиделка взяла её под руку и увела. Анна позволила себя увести. Глаза ее ничего не видели, как стеклянные, смотрели в пространство.


3

Опять Аннушка за корытом. Не та работа, не для кого. Ушла ее радость Зинушка. Все мысли о ней. Стирает, а дорогое личико перед глазами. Вот она тут на кроватке лежала, бегала тут и только кукла ее осталась. Слёзы невольно брызнули из глаз, мешают видеть. Вздохнула глубоко, губы сжала крепче.

Стирать надо, плохая жизнь стала, совсем никуда… не годна.

Хоть бы от Прохора ласку видела. Только и ласка, когда спишь, а теперь разве ей до этого. Так бы и саданула его, когда ночью лезет.

Хоть бы развязаться с ним.

– Да куда уйдёшь!?

Вошел Прохор.

– Ишь сколько белья… Работаешь много, а денег все нет, говоришь. Куда же они деваются?

– Да я на себя, что ли, трачу?!

– Третьего дня с седьмого номера получила, куда дела? Тоже новость, в чулке припрятала, знаем мы вас.

– Совести в тебе нет… Работаю день и ночь, не покладая рук, как каторжная, – заплакала Анна и выбежала из комнаты. Не глядели бы глаза на него. Накинула платок, забежала к соседке.

– На кой он тебе сдался? – спросила та. – Поступи на фабрику и будешь вольный казак… У нас с первого числа производство увеличивают, народ набирают.

4

С тех пор, как стала работать на фабрике, Анна чувствовала себя лучше, по-иному, и даже с Прохором перестала ругаться. А в душе зрела мысль - “Уйду!”.

В воскресенье сказала ему:

– Ухожу, Прохор, от тебя, прощай. До свидания!

Не поверил даже, думал – шутит.

– Да что ты, очумела, что ли?

– Не очумела, решила – так и уйду, не могу жить, тошно.

Прохор позеленел.

– Я тебе припомню всё!

5

Ночь… Комната в полуподвальном помещении, большая, но с низкими потолками… Она лежит на койке, темно, не спится. Закрылась одеялом. Получше до самых бровей. В комнате сыро, пронизывает. И что такое: никак спать не может. Встал Прохор, его слова "ты у меня попомнишь”. И так следил за ней такими глазами, когда она собирала вещи, уходила от него, как змея на птицу… Анну оторопь берет. И чего это такое ей мерещится? Что это за шорох какой-то, что ли?

– Ах!

Дикий, нечеловеческий вопль потряс помещение, гулко раскатился под сводами подвала. Ещё и ещё…

Какая-то чёрная груда навалилась на Анну, кулаки, как молоты, дробят по затылку, плечам… Лицо инстинктивно в подушку уткнулось, в первое мгновенье как обрушилось на нее.

В воздухе взмахивает что-то чёрное и опускается. Точно крылья какой-то гигантской птицы, с неотвратимостью машины сыплются удары, тяжёлые.

Анна уже не кричит, она стонет, и всё тише тише… Вот совсем затихла… Через несколько минут из окон подвала вылезла черная фигура, завернутая в какой-то развевающийся тёмный балахон, покрывающий и голову и руки наподобие мешка. Можно было видеть, но никто не видел, потому что улица была пустынна, как бывает пустынна ночью в глухих местах большого города.

Фигура огляделась по сторонам, прижавшись к стене, потом быстро вынырнула на тротуар, бросилась бежать вдоль улицы и исчезла за поворотом…


________


Утром подруга постучала в дверь – никакого ответа.

– Что это, неужто Аннушка ушла куда? Ещё рано, да у ней и дверь заперта изнутри. Стало быть, там.

Прислушалась.

– Что это, никак стонет? Аннушка, что ты, отвори!

– Ох! Не могу, не могу встать.

Побежала подруга к соседям… налегли на дверь…

Аннушка очень плоха была. Опасались даже за жизнь, думали – не выживет. Выкинула двухмесячного ребенка.

Пролежала в кровати около месяца после побоев. Всё никак оправиться не могла. Через месяц в первый раз пришла на фабрику.


6


Обеденный перерыв. Работницы входят кучками, возбужденные. Сегодня первый день пришла Анна на работу после болезни. Все возбужденно говорят по поводу случившегося, обсуждают события, дают советы, относящиеся к делу. Это их близко касается, кровное дело, с каждым может случиться.

– Это беспременно он, – говорит Ткачёва, молодая работница. – Мало что никто не видел. Ведь это ясно для всех, что он, кому же иначе!

– В суд надо подать, – советует Васильевна, член месткома. – Этого дела так оставлять нельзя… Это несет общественный характер. Надо, чтобы другим неповадно было, чтобы знали, что за это отвечать придется.

– Да уж и не знаю, подать, что ли? – Говорит Аннушка в нерешительности. – Очень боязно… как бы он со мной чего не сделал.

– Да и то уже сделал, – говорит Феня Ткачева.

– Чего же тут бояться-то?

– Бойся не бойся, а уж он тебя отвалил за мое почтение.

– Хорошо, что ещё встала, а то бы, может, навек калекой лежать осталась…

Написали бумагу в суд. Анна подписала. Теперь только ждать. Так как-будто лучше стало, как будто какая-то и защита есть и суд оградит, и товарищи за нее, а на душе так кошки и скребут…

Пришла повестка из суда, что будет дело слушаться через две недели.

Анна ходит настороженно. Самое плохое в том, что она каждый день видит своего мужа Прохора. Он у них на фабрике служит сторожем в охране…

Когда работницы и работники уходят, он их проверяет… Первое время, когда Анна пришла после побоев, он ее как-будто не замечал, никакого внимания не обращал, пропускал вместе с другими. А вот теперь, когда из суда пришла бумага о том, что дело назначено к разбирательству, к служению – Анна замечает в нем перемену.

Когда мельком на нее взглянет исподтишка, когда никто не смотрит, на губах улыбка мелькнет, злющая, ехидная…

Пять дней прошло после повестки. Вечером в субботу, когда работницы уходили домой, Прохор бросил ей:

– Обожди, мне два слово сказать тебе надо...

Анна не знает уходить или ждать... Осталась. Сжалась все, дрожит. Перепугалась.

Когда ушли все, отвел он ее в сторону и говорит:

– Слушай, Анна, ты это запомни. Если ты не возьмешь обратно прошение из суда, так и знай, больше тебе не жить, чтобы потом со мной ни случилось.

Струсила, взяла Аннушка прошение из суда… Ходит понуро, ничего не сделаешь…

Избил, надругался, ребёнка скинул. А защиты нет и искать негде… Хоть суд и присудит, да какая ей польза от этого, раз она в земле гнить будет… А он уже свое слово сдержит…

После той ночи Аннушка теперь от него всего ждёт. И убьёт и сгинешь.

Нависли тучи над Аннушкой.


7


Долго думала, как быть. Присоветовали ей пойти в фабком…

Пришла, рассказала. Да там и так все знали…

Разве на фабрике что утаишь?… Все про каждого известно… Председатель фабкома вызвал Прохора.

– Знать не знаю, ведать не ведаю. Баба вам врет, а вы верите, – грубо заявил Прохор.

Ничего с Прохором не поделали. Никаких свидетелей не было. Вынесли этот вопрос на общее собрание. Прохор и там не сознался.

– Объявить бойкот Прохору Ширякову… – раздались голоса.

– Бойкот! Правильно!

– Вывесить во всех отделениях и мастерских…

Большинством бойкот был принят, хотя некоторые из собутыльников Прохора горячо протестовали:

– За бабу, да байкот!

Зато более авторитетные рабочие и весь местком были за.

Во всех мастерских на другой день висело объявление, большими буквами напечатанное:

«За зверское обращение с женой объявляется бойкот Прохору Ширякову… Каждый из товарищей должен твердо держаться бойкота, чтобы помочь женщине. У каждого из нас есть жены и сестры. Пусть никто из товарищей не протянет руки этому зверю”.

Все идут мимо ворот, бросая презрительные взгляды на Прохора. Даже девчонки, что служили уборщицами, и те носы воротят… Только одна буркнула: "так ему, стервецу, и надо".

Прохор увидел приятеля Василия…

– Василий, и ты.. со мной не будешь говорить?

Василий боязливо оглянулся:

– Прохор, я ведь и рад бы, да увидят меня.

– Ах, ты, сволочь, пить вместе… так друг, а теперь. Чорт, и без вас обойдусь.


________


Первое время старался не обращать внимание на бойкот. С неделю храбрился, а потом как тяжесть опустилась на плечи… Общее презрение висело в воздухе… Только что самое необходимое в работе, о том и говорят, да и то коротко. Сначала Прохор старался не показывать виду, а потом и притворяться перестал.

– Запить бы, да денег нет. Занять, да кто даст? Уйти с фабрики, да это не легкое дело: получил работу, так держись.

Объявление, как нарочно на каждом шагу попадалось и назойливо мозолило – лезло в глаза.

Через три недели совсем невмоготу стало Прохору. Либо давись, либо мирись. Сломался.

Подозвал Аннушку, в коридоре встретились.

– Слушай, Аннушка, давай мириться, будет, я тебя не трону.

Аннушка смотрит на него, совсем другой стал. Даже жалкий какой-то, куда вся ехидность делась. Страх у Анны куда-то вдруг пропал…

– Ладно… Только к тебе не ворочусь…

В тот же вечер сообщила Аннушка в фабком…

– На общем собрании завтра пусть перед всеми прощения у тебя просит, – сказал председатель.

На другой же день, когда рабочие и работницы расходились с собрания, уже нигде не висело ужасного для Прохора объявления о бойкоте.


От редакции: Был ли у вас на фабрике подобный случай?