Амстердам

Амстердам

Иэн Макьюэн

— А, Линли. Один из них — для меня?
— Нет. И будьте любезны исчезнуть.
Клайв с радостью дал бы Ланарку напиток из правой руки. Он отвернулся, но критик был пьян и искал развлечений.
— Слышал о вашем последнем опусе. Он правда называется «Симфонией тысячелетия»?
— Нет, пресса его так назвала, — сухо ответил Клайв.
— Наслышан, наслышан. Говорят, ободрали Бетховена как липку.
— Уйдите.
— Полагаю, назовете это центоном. Или постмодернистским цитированием. Но вы ведь вроде
пре-
модернист?

— Если не уйдете, ваша глупая физиономия пострадает.
Клайв оглянулся, ища, куда бы поставить бокалы, и увидел направлявшегося к нему с широкой улыбкой Вернона. Как назло, он сам нес два полных бокала.
— Клайв!
— Вернон!
— Ах, — Ланарк изобразил подхалимство. — Сама Блоха.
— Смотри, — сказал Клайв, — я взял для тебя бокал.
— А я для тебя.
— Что ж.
Оба дали Ланарку по бокалу. Затем Вернон протянул свой Клайву, а Клайв свой — Вернону.
— Будем здоровы.

Вернон многозначительно посмотрел на Клайва и кивнул, после чего обратился к Ланарку:
— Недавно видел вашу фамилию в списке весьма выдающихся персон. Судей, главных констеблей, крупнейших дельцов, министров.
Ланарк зарделся от удовольствия.
— Все эти разговоры о рыцарском звании — полная чепуха.

— Естественно. Это касалось детского дома в Уэльсе. Шайка высокопоставленных педофилов. Вас засняли на видео раз пять при входе и выходе. Мы думали дать материал перед тем, как меня выгнали, — но уверен, кто-нибудь этим займется.

Не меньше десяти секунд Ланарк стоял неподвижно, по-военному выпрямившись, с прижатыми локтями, держа перед собой бокалы, и на губах его стыла забытая улыбка. Предостерегающими знаками были некоторая выпученность поглянцевевших глаз и волнообразные движения в горле снизу вверх, обратная перистальтика.
— Берегись! — крикнул Вернон. — Назад!
Они едва успели отскочить от баллистического содержимого желудка Ланарка. Галерея вдруг затихла. Затем с протяжным нисходящим глиссандо
[32]

отвращения вся струнная группа вместе с флейтами и пикколо отхлынула к медным, оставив музыкального критика и его деяние — вечерний картофель фри под майонезом с улицы Ауде-Хоогстраат — под одинокой яркой люстрой. Клайва и Вернона унесло с толпой, но, поравнявшись с дверью, они сумели высвободиться и вышли в покойный вестибюль. Там они уселись на банкетку и опять принялись за шампанское.
— Вполне заменило оплеуху, — сказал Клайв. — Это что, правда?
— Раньше я так не думал.

— Еще раз, будем здоровы.
— Будем. И слушай — я говорил это искренне. Я правда жалею, что навел на тебя полицию. Ужасный поступок. Безоговорочные униженные извинения.
— Не надо больше об этом. Страшно огорчен за твою работу и из-за всей этой истории. Ты был самым лучшим.
— Пожмем, раз так. Друзья.
— Друзья.
Вернон допил бокал, зевнул и потянулся.
— Раз мы с тобой сегодня ужинаем, я, пожалуй, вздремну. Разморило.
— У тебя была тяжелая неделя. А я приму ванну. Встречаемся здесь через час?

— Прекрасно.
Вернон поплелся к портье за ключом, Клайв посмотрел ему вслед. Мужчина и женщина, стоявшие у подножия монументальной двойной лестницы, встретив взгляд Клайва, кивнули. Они двинулись за Верноном наверх, а Клайв сделал круг-другой по вестибюлю. Потом тоже взял ключ и отправился к себе.

Через несколько минут он уже стоял над ванной, босиком, но полностью одетый, и пытался совладать с блестящим позолоченным механизмом, управлявшим пробкой. Его надо было одновременно поднять и повернуть, но у Клайва, видимо, не хватало сноровки. Между тем из подогретого мраморного пола через босые подошвы в него наливалась истома. Белые ночи в Южном Кен… кровопийство в полицейском участке, акколады
[33]

в Концертгебау; у него тоже была трудная неделя. Тогда вздремнуть перед ванной. Вернувшись в спальню, он выплыл из штанов, расстегнул рубашку и с довольным стоном погрузился на широкую кровать. Золотой атлас покрывала ласкал бедра, и Клайв отдался сладкому изнеможению. Все хорошо. Скоро он будет в Нью-Йорке у Сюзи Марселлан, и эта забытая, застегнутая его часть снова воспрянет. Утопая в роскошных шелках — даже воздух в этом дорогом номере был шелковистым, — он ерзал бы сейчас в предвкушении… если бы не лень было пошевелить ногой. Может быть, если бы он сосредоточился на этом, если бы хоть на неделю перестал думать о работе, он сумел бы возбудить в себе любовь к Сюзи. Женщина славная во всех отношениях, настоящий товарищ, верный. При этой мысли он преисполнился невыносимо теплым чувством к себе, человеку, который достоин верности, и ощутил, как по скуле скатилась слеза и защекотала в ухе. Но стереть ее тоже было лень. Да и незачем, потому что по комнате к нему шла Молли. Молли Лейн! И кто-то за ней следом. Ее дерзкий ротик, черные глазищи и новая стрижка — короткая — к лицу. Чудесная.

— Молли! — прохрипел Клайв. — Извини, не могу встать…
— Бедный Клайв.
— Я так устал.
Она положила прохладную ладонь ему на лоб.
— Милый, ты гений. Твоя симфония — волшебство.
— Ты была на репетиции? Я тебя не видел.
— Ты был слишком занят и важен. Я хочу тебя с кем-то познакомить.
В свое время Клайв знал почти всех любовников Молли, но этого припомнить не мог.
Молли никогда не терялась в обществе; она нагнулась и шепнула ему на ухо:
— Ты с ним встречался. Это Пол Ланарк.

— Ну конечно же. Я не узнал его в бороде.
— Понимаешь, Клайвик, он хочет твой автограф, но стесняется попросить.
— Нет, нет, я совсем не против.
— Я был бы страшно благодарен, — сказал Ланарк, подсовывая ему перо и бумагу.
— Ей-богу, вы напрасно стеснялись. — Клайв нацарапал свое имя.
— И здесь, пожалуйста, если вас не затруднит.
— Ну что вы, какие пустяки.
Подпись отняла последние силы, и ему пришлось лечь. Молли снова придвинулась ближе.

— Милый, я сделаю тебе один маленький выговор и больше никогда об этом не заговорю. Знаешь, тогда в Озерном краю мне очень нужна была твоя помощь.
— Господи! Я не знал, что это ты, Молли.
— Работа у тебя всегда была на первом месте, и, может быть, это правильно.
— Да. Нет. То есть, если бы я знал, что там ты, я бы показал этому узколицему.
— Конечно показал бы. — Она взяла его запястье и посветила в глаза фонариком. Какая женщина!
— Моей руке горячо, — прошептал Клайв.

— Бедный Клайв. Поэтому я и закатываю тебе рукав, глупышка. А теперь Пол хочет показать тебе, что он на самом деле думает о твоей симфонии — и для этого воткнет тебе в руку большущую иглу.
Музыкальный критик так и сделал, и было больно. От некоторых похвал бывает. Но чему научился Клайв за долгую жизнь — это искусству принимать комплимент.

— Что ж, большое спасибо, — пустил он руладу сквозь всхлип. — Вы слишком добры. Сам я о ней не такого высокого мнения, но все равно рад, что она вам понравилась, — спасибо огромное.
С точки зрения голландского доктора и сестры, композитор приподнял голову и, прежде чем закрыть глаза, попытался — с подушки — отвесить скромнейший поклон.
5

Впервые за день Вернон остался один. План его был прост. Он тихо закрыл дверь в приемную, скинул туфли, отключил телефон, смахнул бумаги и книги со стола — и лег на него. До утреннего совещания оставалось целых пять минут, и он вполне еще мог вздремнуть. Он уже так делал — и ведь это в интересах газеты, чтобы он был в наилучшей форме. Умащиваясь, он увидел себя массивной статуей, господствующей над вестибюлем здания газеты «Джадж», могучей полулежащей фигурой, высеченной из гранита: Вернон Холлидей, человек действия, редактор. На отдыхе. Но только временно, потому что скоро совещание и уже — черт подери — сотрудники подтягиваются. Надо было сказать Джин, чтобы не пускала. Он обожал истории о былых редакторах, рассказываемые за обедом в пабах; великий В. Т. Холлидей — ну, знаете, прославился «Плешьгейтом», — а утренние совещания проводил,

лежа на столе.
Должны были делать вид, что не замечают. Слова сказать не смели.
В носках.
А нынче — все серая мелкота, выдвиженцы из бухгалтеров. Или женщины в черных брючных костюмах. Вам большой джин с тоником? Кто, как не он, сделал знаменитую первую полосу. Весь текст загнал на вторую страницу —
картинка все сама скажет.
Вот когда газеты что-то значили.

Начнем? Все уже здесь. Фрэнк Диббен и рядом с ним — приятный сюрприз — Молли Лейн. У Вернона это было вопросом принципа — не смешивать личную и профессиональную жизнь, так что он ограничился деловитым кивком. Красивая все-таки женщина. И умно придумала — стать блондинкой. И он умно придумал — взять ее в штат. Исключительно на основании ее блестящей работы в парижском «Воге». Знаменитая М. Л. Лейн.
Ни разу не прибрала в квартире. В жизни не вымыла тарелки.

Не подперев даже голову рукой, Вернон приступил к разбору полетов. Под головой почему-то оказалась подушка. Это придется по душе грамматикам. Он имел в виду статью Диббена.
— Я уже говорил, — начал он, — и скажу еще раз. «Панацея» не применяется к одной конкретной болезни. Это — универсальное средство. Панацея от рака — бессмыслица.
Фрэнк Диббен имел наглость подойти к Вернону вплотную.

— Позволю себе не согласиться, — сказал заместитель редактора международного отдела. — Рак принимает различные формы. Панацея от рака — вполне законное словоупотребление.
Фрэнк возвышался над Верноном, и это было его преимуществом, однако Вернон остался лежать, показывая, что оно его не пугает.
— Чтобы я этого больше не видел в моей газете, — спокойно произнес он.
— Но я, в сущности, о другом, — сказал Фрэнк. — Подпишите, пожалуйста, мои служебные расходы. — Он протянул бумагу и перо.

Великий Ф. С. Диббен.
Возвел свои расходы в ранг искусства.
Это было возмутительное требование. На совещании! Не опускаясь до препирательств, Вернон продолжал разбор. Это тоже было из Фрэнка, из той же статьи.
— У нас тысяча девятьсот девяносто шестой. Если вы хотите сказать «надо», не пишите «надобно».

Вернон был несколько разочарован тем, что на выручку Диббену пришла Молли. Ну конечно! Молли и Фрэнк. Мог бы и догадаться. Она дергала Вернона за рукав рубашки, она воспользовалась личными связями с редактором, чтобы защитить интересы действующего любовника. Она наклонилась и зашептала Вернону на ухо:
— Милый, он задолжался. Нам нужны эти деньги. Мы хотим обзавестись прелестной квартиркой на Рю-де-Сен.

Действительно, прекрасная женщина, и устоять перед ней всегда было невозможно, особенно после того, как она научила его жарить порчини.
— Хорошо. Только быстро. Нам надо продолжать.
— В двух местах, — сказал Фрэнк. — Наверху и внизу.

Вернон дважды написал: В. Т. Холлидей, главный редактор, на что ушло, казалось, полчаса. Покончив с этим, он вернулся к обзору. Молли закатывала ему рукав, но спросить: зачем? — значило опять отвлечься. Диббен тоже продолжал торчать у стола. Ему сейчас не до них. Еще о многом надо сказать. Сердце у него зачастило, он перешел на возвышенный оракульский тон:

— Теперь о Ближнем Востоке. Наша газета известна своей проарабской позицией. Тем не менее мы будем и впредь бесстрашно обличать жестокости, э-э, творимые обеими сторонами…
Вернон никому не рассказал бы о жгучей боли в верхней части руки и о том, что до него стало доходить, хотя и смутно, где он на самом деле находится, и что было в его шампанском, и кто эти его визитеры.
Однако речь свою он прервал, на мгновение умолк, а потом пробормотал благоговейно:
— Контрход.
6

В ту неделю премьер-министр произвел перестановки в кабинете, и все сочли, что, хотя общественное мнение склонилось в пользу Гармони, судьбу его решила фотография в «Джадж». За один день бывший министр иностранных дел выяснил — в коридорах партийной штаб-квартиры и у членов парламентской фракции, — что его выдвижение в ноябре не приветствуется: подверженная в политике эмоциям страна, возможно, и даровала прощение или, по крайней мере, отнеслась к нему снисходительно, однако для политиков такая уязвимость их будущего вождя — помеха. Отныне его удел — безвестность, каковой он обязан редактору «Джадж»; поэтому в аэропорту, до зала VIP,

[34]
куда его недавняя должность давала доступ, он добрался без роя репортеров и без свиты чиновников. У бесплатного бара наливал себе виски Джордж Лейн.
— А, Джулиан. Присоединитесь?

Они не виделись с похорон Молли и рукопожатиями обменялись с осторожностью. До Гармони дошли слухи, что фотографии продал Лейн; Лейн не знал, знает ли об этом Гармони. Гармони, в свою очередь, не знал, как относится Лейн к его связи с Молли. Лейн не знал, известно ли Гармони, до какой степени он, Лейн, презирает его. Им предстояло вместе лететь в Амстердам, чтобы сопровождать гробы обратно в Англию: Джорджу — как старому другу Холлидеев и спонсору газеты «Джадж», Джулиану — по просьбе Фонда Линли, как защитнику интересов Клайва в правительстве. Попечители фонда надеялись, что присутствие бывшего министра сократит волокиту, сопровождающую международные перевозки трупа.

Со стаканами в руках они пересекли запруженный народом зал — нынче большинство людей сходят за VIPов — и отыскали сравнительно свободный угол возле двери в туалет.
— За усопших.
— За усопших.
Гармони с минуту подумал и сказал:
— Слушайте, коль скоро мы тут по одному делу, давайте уж внесем ясность. Это вы предоставили фотографии?
Джордж Лейн вырос на два не лишних сантиметра и обиженно произнес:

— Как бизнесмен я неизменно поддерживал партию и делал взносы в ее фонд. Зачем бы мне это понадобилось? Холлидей, вероятно, сидел на них, дожидался удобного момента.
— Я слышал, несколько газет пытались их купить.
— Молли передала авторские права Клайву. Фунт-другой он, наверно, заработал. Мне не хотелось спрашивать.
Гармони, отпивая виски, думал, что «Джадж», конечно, не станет раскрывать свои источники. Если Лейн лжет, то делает это ловко. Если нет — будь проклят Линли и все его симфонии.

Объявили их рейс. Когда они спускались к поданному лимузину, Джордж тронул Джулиана за руку и сказал:
— Знаете, на мой взгляд, вы распутались с этой историей чертовски удачно.
— Вы полагаете? — Гармони незаметно убрал руку.
— О да. Многие повесились бы из-за меньших неприятностей.
Через полтора часа голландская правительственная машина уже везла их по улицам Амстердама.
Поскольку они довольно долго перед этим молчали, Джордж весело сказал:
— Я слышал, премьера в Бирмингеме отложена.

— На самом деле отменена. Джулио Бо говорит, что это провал. Половина БСО отказывается играть. Кажется, там есть мелодия в конце — бесстыдно списана с бетховенской «Оды к радости», с разницей в одну-две ноты.
— Неудивительно, что он покончил с собой.

Тела хранились в маленьком морге полицейского управления Амстердама. Спускаясь по бетонным ступенькам, Гармони подумал о том, есть ли такое же секретное место под Скотланд-Ярдом. Теперь уж ему не узнать. Провели официальное опознание. Бывшего министра отозвали в сторону для беседы с чиновниками голландского Министерства внутренних дел, и Джордж Лейн разглядывал лица своих старых приятелей в одиночестве. Оба выглядели на удивление мирно. У Вернона был приоткрыт рот, как будто он не успел досказать что-то интересное, а у Клайва на лице застыло счастливое выражение человека, осыпаемого аплодисментами.

Вскоре Гармони и Лейна повезли обратно через центр города.
— Мне только что сообщили нечто весьма интересное, — посреди дороги сказал Гармони. — В прессе были неверные сведения. И у нас тоже. Это вовсе не двойное самоубийство. Они отравили друг друга. Подсыпали неизвестной дряни. Это было обоюдное убийство.
— Бог мой!
— Оказывается, тут есть мошенники-врачи, использующие законы об эвтаназии до крайних пределов. Их главный заработок — убирать престарелых родственников.

— Занятно, — сказал Лейн. — По-моему, в «Джадж» была статья об этом.
Лейн отвернулся и посмотрел в окно. Они ехали с пешей скоростью по Брауэрсграхт. Какая опрятная улица. На углу — чистенькая кофеенка; в ней, вероятно, продают наркотики. Он вздохнул.
— Ах эти голландцы с их разумными законами.
— Да уж, — отозвался Гармони. — Когда доходит до разумности, им просто удержу нет.

К концу дня, прибыв в Англию, уладив в Хитроу гробовые формальности и пройдя таможню, они нашли своих шоферов, пожали руки и разъехались: Гармони — в Уилтшир, чтобы подольше побыть с семьей, а Лейн — навестить Манди Холлидей.

Джордж попросил остановить машину в начале улицы, чтобы несколько минут пройтись. Надо было обдумать, что он скажет вдове Холлидея. Но вместо этого, шагая в прохладных покойных сумерках мимо просторных викторианских домов, под жужжание первых весенних газонокосилок, он обнаружил, что его мысли приятно потекли в другую сторону: Гармони свален и основательно спутан лживыми заявлениями жены перед прессой о том, что у него не было романа с Молли; а теперь и Вернон устранен — и Клайв. В общем, ситуация на фронте бывших любовников сложилась не так уж плохо. Можно уже подумать и о панихиде по Молли.

Джордж дошел до дома Холлидеев и остановился на крыльце. Он знал Манди много лет. Прелесть. Была довольно необузданная. Пожалуй, уже удобно пригласить ее поужинать.
Да, панихида. Лучше Сент-Мартин, чем Сент-Джеймс, облюбованная доверчивой публикой, читающей книжки вроде тех, что он сам издает. Стало быть, Сент-Мартин, и речь произнесет он один, больше никто. И бывшие любовники не будут переглядываться. Он улыбнулся и, поднимая руку к звонку, сладко задумался о будущем списке приглашенных.


Все материалы, размещенные в боте и канале, получены из открытых источников сети Интернет, либо присланы пользователями  бота. 
Все права на тексты книг принадлежат их авторам и владельцам. Тексты книг предоставлены исключительно для ознакомления. Администрация бота не несет ответственности за материалы, расположенные здесь