Алый

Он не может. Не способен. Больше — нет.

Сонхва опускается на колени, не в силах больше удерживать себя прямо. Силы покидают его, руки наливаются свинцом.

В доспехах пробито множество брешей. Битва кажется бесконечно долгой, будто идет не несколько часов, а многие, многие годы без остановки.

Он никогда еще не чувствовал себя таким усталым. За все поколения, за все человечество. За весь мир.

Но битва давно кончилась, даже ее отголосков почти не слышно — на поле мертвы все, чей крик или стон еще мог означать последний рубеж. Небо мрачнеет и вспыхивает последним закатным лучом. Багровым. Взбитая множеством копыт и ног, земля вокруг превращается в грязь, мимо бредут сотни воинов, пеших или конных. Это безостановочный поток. Они втаптывают в мокрое месиво кровь и дерево, плоть и сталь. Для них нет ничего непреодолимого, но больше нечему оказывать сопротивление на пути к столице.

Сонхва едва ли может поднять голову, но в безразличных взглядах, что, как подачку, бросают на него вражеские военачальники, он больше не читает ни вызова, ни уважения. С ним перестали считаться. С его силой перестали считаться.

И если раньше даже без своей армии он мог бы значить хоть что-то, вызывал страх и внушал трепет, то сейчас, исколотый и исполосованный, пронзенный и отравленный поражением, он становится пустым местом. Даже если он поднимется, даже если найдет силы сжать меч перебитой рукой, то никто не примет его вызов — даже не взглянет. Он практически мертв.

Воин, который не смог выйти победителем из последней битвы.

Он мертв для своих солдат, как один полегших на этом поле. Мертв для чужих генералов и вражеских войск, бредущих мимо без спешки, — им больше некуда торопиться. Мертв для столицы, которая остается без защиты..

Там, у основания гор, загораются тревожные, но полные надежды огни, которые прислушиваются к тишине, ожидая услышать голоса ожесточенной битвы. Но на город накатывает лишь гулкий размеренный шум.

Враги беспрепятственно вливаются в тихие улицы потоком цунами, и огни начинают полыхать страхом и смертью там, где не гаснут вовсе.

Где-то в центре столицы, во дворце, таком далеком от Сонхва, ждет итогов битвы молодой император. Но для тех, кто гасит огни, этот дворец так желанен и близок — жажда большего, которой их ослепляет одержанная победа, гонит вперед. Больше нет препятствий и преград, больше нет никакой защиты. Вслед за чернотой по улицам течет алый.

Наверное, ему бы еще не успели сказать. Гонцы, способные донести итоги битвы, пали вместе со всеми раньше, чем весть достигла императорского дворца. Но с балкона, выходящего на площадь, прекрасно видно, как тьма проливается с гор вниз, волнами захлестывая город. Надежду, которую император в себе взращивал годами, разрушают и топчут, его наивному свету давно нет места.

Он уже давно все понял — у него нет выбора, кроме как наблюдать. С гор надвигаются тучи, стремительно темнея и закручиваясь в вихри: вот-вот хлынет дождь, и тогда кровь затопит город, погребет под собой.

Будет погребен и Сонхва.

Он будто видит светлое пятно собственных парадных одеяний отсюда, издалека, и это больше похоже на вспыхнувшую первую звезду.

И он не имеет права позволить чужакам ее поглотить.

Ладонь сжимается на эфесе меча. С неба падают первые тяжелые капли, и глаза начинает застилать красным. Палец за пальцем — они не слушаются, не сгибаются и дрожат, но Сонхва заставляет себя — перехватывает за лезвие. Если бы не корка и бесполезные рваные сухожилия, он бы чувствовал новые горячие капли. Но сейчас он ощущает только одно — как острие меча, перепачканное вражеской грязью, медленно проникает через пробитый доспех в тело. Как вспыхивает ярким багровым всполохом сознание и само небо. Как сияющая белая звезда там, далеко, вдруг вскрикивает и разгорается кровавым алым.

Пронзенное сердце, одно на двоих у воина и звезды, пылает отсветом последнего заката.