Становление привязанности. Часть 5.

Дебаты о темпераменте

Для многих молодых специалистов по психологии развития и других, кто слышал о принципах привязанности от известных авторов, одним из привлекательных моментов данного материала является то, насколько он разумен. Нам кажется единственно верным, что наши ранние отношения становятся частью нас, и что нечто схожее с внутренней рабочей моделью отвечает за тип отношений, которые мы развиваем в дальнейшей жизни.

“Это интуитивно притягательно, и именно это и является помехой,” – говорит Джером Каган (Jerome Kagan), один из основных оппонентов Эйнсворт. “Поскольку интуитивно это имеет смысл, люди полагают, что так оно и есть. Но в большинстве своем интуиция ошибается. Я имею ввиду, интуитивно солнце вращается вокруг земли, так? Интуитивно земля плоская, так? Почему психология является наименее передовой наукой? Потому что наша интуиция не очень хорошо работает”.

Каган (Kagan), влиятельный психолог в Гарвардском Университете, который избегает идеологических ярлыков (“Я являюсь частью здравомыслящей школы”), автор книги “Природа ребенка”, которая бросает критический взгляд на такие популярные предположения, как “любовь матери к своему ребенку необходима для дальнейшего психического здоровья ребенка” или “события раннего возраста серьезно влияют на дальнейший настрой и поведение подростков.” Его отношение к концепции привязанности является довольно сложным, потому что он критикует ее с нескольких направлений, и его возражения не всегда совместимы, хоть он и доказывает их с огромным пылом и авторитетностью.

В первую очередь Каган считает, что раннему опыту уделяется слишком много внимания. Дети, утверждает он, даже после тяжелой утраты, гораздо более устойчивы, чем мы думаем. Он ссылается на исследование подростков, которые пережили утрату в очень раннем возрасте и довольно хорошо восстановились к подростковому возрасту.

Согласно Кагану, суматоха вокруг привязанности по большей части является отражением современных нравов. “В сороковые и пятидесятые детей, которых сейчас называют надежно привязанными, называли гипероперкаемыми, и считалось, что это плохо. С моей точки зрения, если ты привязан, ты стремишься принимать ценности своих родителей. Если ценностью твоих родителей является независимость, то ты будешь независимым, если твои родители ценят зависимость, ты будешь зависимым. Поскольку большинство американских родителей в данный исторический момент ценят независимость, то привязанные к ним дети являются независимыми”.

Каган утверждает, что некоторые дети, которых Эйнсворт обозначила как надежно привязанных, огорчаются, когда остаются одни в “Незнакомой ситуации” не потому, что они надежно привязаны, а потому, что они не могут справиться с неопределенностью. Они были обучены зависимости и демонстрируют нездоровое следствие этого научения.

Также Каган считает, что многие дети, которые были отнесены к избегающему типу в “Незнакомой ситуации”, были просто обучены контролировать свои реакции страха. Они обучаются такому контролю не потому, что с ними плохо обращались, а потому что контроль – это то, что ценят их родители. Далее он утверждает, что теоретики привязанности делают слишком большой акцент на безопасности, то есть на том, что они ценят, и не уделяют достаточного внимания преимуществам, которые наше общество дает тем, кто способен справляться с превратностями судьбы. Таким образом, родитель, который обозначен как нечувствительный по шкале оценки Эйнсворт, может на самом деле давать ребенку превосходную школу для жизни в современном мире.

Излишне говорить, что такие интерпретации подвергают сомнению саму суть теории привязанности в том, что постоянная доступность и теплота дают независимым детям. Они также противоречат многим эмпирическим открытиям Шруфа. Каган, который изучает природный темперамент, в любом случае преуменьшает долгосрочное влияние воспитания – по его стойкому убеждению, гены играют основную роль в том, кем мы становимся. Он ссылается на исследования, которые показывают, что дети, которые были оценены как болезненно чувствительные вскоре после рождения, с большой вероятностью классифицируются как тревожные через год. Он утверждает, что многие дети, оцененные как избегающие, проявляют безразличие к материнским приходам и уходам не потому, что они утратили надежду получить что-либо от своих матерей, а потому, что они способны лучше справляться со стрессом. По сравнению с другими группами сверстников, которые были обозначены как надежно привязанные и амбивалентные (что так же некорректно, по Кагану), так называемые избегающие дети просто конституционально менее пугливы. Он остается равнодушным к Миннесотским исследованиям, которые показывают, что сердцебиение детей с избегающей привязанностью учащается, когда мать выходит из комнаты, и опять же учащается, когда она возвращается, даже если поведение ребенка остается спокойным, данные, которые говорят о том, что дети с избегающей привязанностью действительно агрессивно отчуждены. Каган аргументирует тем, что ускорение сердцебиения в таких ситуациях может быть функцией темперамента и говорит, что у него есть неопубликованные данные, доказывающие именно это.

Другие специалисты в области развития также предпочитают генетический подход, и в последние годы взрыв новых исследований, многие из которых проводятся с однояйцевыми близнецами, которые воспитывались отдельно, кажется, имеют убедительные доказательства того, что многое из того, что мы рассматриваем как черты характера, является унаследованным. Кажется, что существует генетическая предрасположенность к застенчивости или общительности, к поиску острых впечатлений или спокойствию, к покладистости или раздражительности. Но доверяете ли вы другим или нет, стремитесь ли вы к любви или отвергаете, чувствуете ли вы себя хорошо как личность – являются ли все эти вещи наследуемыми? Нет, говорит Эйнсворт. Это не наследуемые черты, им научаются; и хотя они могут быть изменены, изначально они определяются чувствительностью и надежностью заботы, которую вы получаете в первые годы жизни. Хотя Шруф и заходит так далеко, что оспаривает то, что трудности, связанные с ребёнком, могут быть присущи ему с рождения, некоторые теоретики привязанности сейчас признают, что в крайних проявлениях темперамента, что которые и изучает Каган, тревожная привязанность может действительно иметь генетическую основу. Но в целом они считают, что гораздо более вероятно, что темперамент меняет стиль надежных или ненадежных паттернов привязанности, но не сами паттерны.

В исследовании Джея Бельски (Jay Belsky) оценка матерями темперамента их младенцев в три и девять месяцев от рождения не имеет корреляции с типом привязанности детей в 12 месяцев. Шруф в другом исследовании изучал матерей, которые находились в депрессии и были неотзывчивыми, и их детей. “Мы могли показать действительно явные ухудшения у этих детей. Они выглядели довольно хорошо в три месяца, но к шести месяцам все уже было не так радужно. Около половины из них были тревожно привязаны в 12 месяцев, и все они были тревожно привязаны к 18-ти месяцам. Мы говорим о серьезном откате назад. Что вы на это скажете? Ребенок родился чтобы деградировать?”

Одним из острых моментов, кроющихся в дебатах о темпераменте, является обвинение и защита матерей. Теоретики привязанности старательно обращают внимание на то, что привязанность – это не все, и что нечувствительный заботящийся взрослый – это не единственный путь к психопатологии. Тем не менее, особое внимание, которое уделяется классификации привязанности, и предположение, что эта классификация отражает исключительно материнскую чувствительность, может создать впечатление, что все психиатрические проблемы исходят от недостаточной материнской заботы.

На данном этапе своего развития теория привязанности не дает адекватного объяснения плохому материнско-детскому взаимодействию; возможно, причиной тому мать, которой трудно устанавливать связь с младенцем, но которой это удается с ходунком; или младенец, который может требовать необычной степени чуткости и терпения из-за того, что он чрезвычайно раздражителен или агрессивен, из-за того, что он не такой улыбчивый и отзывчивый как другие, или из-за того, что он конституционально не способен получать большое удовольствие в отношениях привязанности. Мать, которая может хорошо взаимодействовать с обычным ребенком, может не обладать достаточными эмоциональными силами, чтобы справиться с ребенком, темперамент которого приближается к крайне выраженной степени. Исследования матерей с детьми в более чем одной категории привязанности в некоторых случаях подтверждают это представление. Трудности матери с определенным ребенком могут также быть связаны с ее жизненными обстоятельствами, такими как получение неадекватной эмоциональной поддержки от ее мужа или общества в целом. И это может быть осложнено ненужными самообвинениями. Во всех этих случаях приписывание тревожной привязанности только материнской нечувствительности было бы и ненаучным, и несправедливым.

Стивен Суоми (Stephen Suomi), преемник Харлоу в Университете Висконсина, работающий сейчас в национальном Институте здоровья ребенка и развития человека, изучает взаимосвязь между темпераментом и привязанностью у резус-обезьян (он, собственно, провел на них видоизмененную “Незнакомую ситуацию”). Суоми обнаружил, что наследственность определяет, будут ли обезьянки социально активными или застенчивыми, и что чрезмерная робость сама по себе может привести к проблемам в отношениях. Но это только тенденции, говорит он. Заботливая мама – в некоторых случаях это должна быть чрезвычайно заботливая мама – может сгладить недостатки темперамента.

Некоторые из открытий в области темперамента потихоньку встраиваются в теорию привязанности. Но генетический детерминизм продолжает раздражать Эйнсворт. “Те, кто утверждает, что все заложено в генах, говорят, что то, как с ребенком обращаются в первые годы жизни, не имеет ни малейшего значения. И эту тенденцию я осуждаю. Вам просто нужно некоторое время понаблюдать за детьми и их матерями, которые плохо обращаются с ними, как это делает моя подруга Пэт Критенден (Pat Crittenden), и вы увидите, что это определенно имеет значение. Это не обязательно означает, что ребенок будет плохо обращаться со своими детьми, хотя многие из них так и делают, но это однозначно препятствует тому, чтобы они имели нормальные, удовлетворяющие его межличностные отношения”.

Даже на этом уровне споры по поводу темперамента не могут быть полностью урегулированы. Ведь всегда можно сказать, что не имеет значения, насколько ужасен стиль воспитания матери или насколько дисфункционален ребенок, что эта плохая мать просто следует своим плохим генам. И как говорит Эйнсворт, “Нет никакого шанса выиграть этот спор”. На данном этапе исследования многое зависит от того, каким статистическим данным и чьим суждениям вы доверяете и что является наиболее логичным. То есть, многое зависит от того, насколько вы доверяете первичному исследованию Эйнсворт двадцатипятилетней давности.

Исследование Эйнсворт не было безупречным. Как отметил в критической статье 1984 года ее бывший студент Мишель Ламб (Michael Lamb), ныне директор Отдела социального и эмоционального развития в Национальном институте здоровья ребенка и развития человека, Эйнсворт не могла получить безупречную проверку надежности всех наблюдателей в домашней обстановке (действительно ли они измеряли одни и те же вещи?). Не было никаких видеоматериалов для пересмотра записей. Также, за исключением исследования, проведенного в Германии Клаусом и Карин Гроссман (Klaus and Karin Grossmann), исследование Эйнсворт редко повторяли, что довольно необычно, если подумать о том небоскрёбе исследований и теоретических выводов, который держится на таком скромном фундаменте. В любом исследовании, которое начинается оценкой детей в “Незнакомой ситуации” в возрасте 12 или 18 месяцев и продолжает оценивать этих детей в последующие годы, делаются предположения о стиле воспитания, который получает каждый ребенок, и делаются выводы о влиянии, которое имеет стиль воспитания на все аспекты жизни ребенка. Но само по себе воспитание почти никогда не измеряется. О нем делают выводы, основываясь на классификации “Незнакомой ситуации”. Эти выводы возможны в основном благодаря 23 семьям, которые принимали участие в Балтиморском исследовании Эйнсворт. Если ее исследование имеет недостатки, а корреляции, которые оно показывает, находятся под вопросом, то вся система взглядов привязанности начинает колебаться.

Эйнсворт не остается равнодушной к этому и хотела бы видеть больше повторных экспериментов. Но лонгитюдное исследование такой величины требует времени, денег и громадных усилий. Молодые работники предпочитают открывать новые горизонты, чем возделывать старую почву. Хотя Эйнсворт считает, что многое подтверждается при частичном повторении, вопрос остается открытым.

Привязанность и современная жизнь

Между тем область меняется. Последние двадцать лет матерей и детей исследуют как никогда раньше, причем некоторые исследователи используют видеозаписи и анализируют кадр за кадром. Такая работа, как правило, и поддерживает, и распространяет идеи привязанности, частично потому что она показывает уровень настройки друг на друга и связь между матерью и младенцем, что не осознавалось раньше.

Новаторская работа психоаналитика Маргарет Малер (Margaret Mahler) о процессах сепарации и индивидуации в младенчестве также простимулировала новый взгляд на ранние связи. Так же как Эйнсворт, Малер провела новаторское исследование матерей с детьми, но, видимо, поскольку она была больше мудрым наблюдателем, чем настоящим ученым – не применяла строгую методологию, не генерировала проверяемые гипотезы, – ее влияние является более ограниченным. Очень влиятельные в психоанализе, который всегда полагается на обоснованные допущения, ее идеи мало проникли в психологию развития, которая предпочитает научно доказуемые предположения.

В отличие от этого, “Незнакомая ситуация” оказалась действительно возможной для дальнейших исследований как наиболее широко используемый измерительный инструмент своего вида. На сегодняшний момент исследование привязанности, говоря словами Эйнсворт, “наводит резкость” каждый месяц, приводя новые доказательства важности качества привязанности в нашей жизни. И психологи-исследователи (которые работают в науке), и клиницисты (социальные работники, психологи и психиатры, которые работают с пациентами) вовлекаются в теорию, потому что привязанность делает нечто, что редко встречается в психологии: она сочетает удовлетворение проверяемых гипотез с перспективой изменения мира.

“Я действительно думаю, что эта работа очень актуальна для благополучия и счастья человечества,” – говорит Эйнсворт. – ” Это звучит наивно и я не кричу об этом со всех крыш, но это то, что стоит во главе всего, пока я этим занимаюсь. ”

Есть что-то простое и жизнеутверждающее в идее привязанности, в том, что единственная вещь, которая необходима вашему ребенку, чтобы развиваться эмоционально – это ваша эмоциональная доступность и чувствительность. Вы не должны быть богатым или умным, или одаренным, или веселым; вы просто должны быть здесь, в обоих смыслах этого слова. Для вашего ребенка ничего не имеет значения, кроме того, насколько вы можете отдавать себя. Более того, вы должны быть не идеальной матерью, но просто, как звучит знаменитая фраза Винникота, “достаточно хорошей” матерью.

Тем не менее, людей неустанно пытаются заставить думать иначе, особенно в городской среде, где то, отдали ли вы ребенка в правильный детский сад, может быть более значимым, чем то, как он чувствует вашу любовь. Феномен “супер-ребенка”, поощряющий родителей верить в то, что детям действительно необходимо повышение их IQ с помощью строгой стимулирующей программы, является символикой этого давления.

“Я не думаю, что это разумно,” – говорит Эйнсворт, – “быть с ребенком слишком много, давая ему попробовать это, понюхать то, почувствовать третье, пытаясь обогатить все аспекты его жизни. Это слишком много. Это навязчиво. Нормальное взаимодействие возникает по ходу обычной жизни, когда немного поговорили, и улыбнулись друг другу, и возможно, немножко поиграли, или временами сознательно уделили время игре – я думаю, это то, что ребенку необходимо в плане стимуляции. Это не означает, что интерес ребенка к другим вещам не должен поддерживаться, но у него возникнет этот интерес, только если у него будет возможность исследовать. Стимуляция – это что-то, что ты делаешь с другим. Опыт – это то, что нужно ребенку”.

Там, где идея Эйнсворт была услышана, это помогло сместить фокус дебатов о воспитании детей с аргументов за конкретные методы на более объемное понятие чувствительности. Вопросы типа кормить ли грудью или из бутылки, в каком возрасте вводить прикорм, хоть и остаются важными, но больше не являются настолько животрепещущими. Теория привязанности говорит о том, что младенцы развиваются эмоционально из-за общего качества заботы, которую они получают, а не из-за конкретных методов. Ребенок, которого кормят из бутылочки, но чья мать более чувствительно настроена, будет более благополучным, чем ребенок, вскормленный грудью, но чья мать механична и дистанцированна.

Некоторые феминисты часто обвиняют Эйнсворт в оторванности от того, что они рассматривают как современный стиль жизни, поскольку она скептично настроена относительно жизнеспособности того образа жизни, в котором матери работают. Но она утверждает, что связь утеряна именно с детьми, и возможно, на миллионы лет, поскольку именно тогда формировались наши эволюционные механизмы адаптации, в том числе те приспособления, которые, возможно, сделали близость с основной заботящейся фигурой краеугольным камнем безопасного развития. “Очень тяжело стать чутко реагирующей матерью, если ты находишься вдали от своего ребенка 10 часов в день,” – говорит она”.

Но в отличие от Боулби, который твердо верит в круглосуточную заботу, утверждает, что женщины лучше всего биологически предопределены, чтобы исполнять эту роль, и который хотел бы видеть компанию, подобную крестовому походу Генерального прокурора против курения, чтобы убедить родителей в том, что детские сады – это плохо для их детей, Эйнсворт допускает возможность того, что дополнительная забота может быть организована без ущерба для ребенка. “С точки зрения общего благосостояния ребенка мать должна быть довольно стабильно доступной. Это не означает, что она должна находиться с ним все время, не может никогда никуда выходить и оставлять кого-то другого присматривать за ребенком, или что-либо в этом роде. Но довольно постоянно доступна. Люди, пропагандирующие женскую эмансипацию, находят удобным полагать, что не имеет значения, что ты делаешь, и что женщина должна работать для себя и делать то, что приносит ей удовлетворение. Люди, которые фокусируются прежде всего на благополучии детей, обычно игнорируют то, что касается матерей. Но действительно имеет значение то, как мы регулируем эти две вещи. Если бы у меня были дети, о которых я так мечтала, мне хочется верить, что я смогла бы найти хорошую комбинацию материнства и карьеры, но я не думаю, что существует универсальное, легкое, готовое решение”.

Что касается современных детских садов, их исследование находится еще в зачатке, и Эйнсворт предпочитает его не комментировать. Мы не знаем, как качество детского сада влияет на исход привязанности, как много детей действительно подвергаются риску, насколько этот риск различается в разном возрасте, и является ли (если говорить о крайних случаях) скучающая и сердитая мать, которая сидит дома, лучше, чем мать, которая возвращается домой счастливой и удовлетворенной.

Также важными являются сильные социальные тенденции, лишь часть которых составляют детские сады. Эйнсворт видит давление и тенденции современной жизни, подталкивающие нас к тревожной привязанности с печальными последствиями психологического дистресса, негармоничными отношениями и ослабевающими социальными связями. “У людей раньше было больше досуга, больше времени для удовольствия, для общения. Сейчас все слишком заняты, чтобы общаться. Это печально”.

Экономические и социальные условия во многих западных странах обычно вынуждают обоих родителей работать, ставят в невыгодное положение тех, кто приостановил свою карьеру на несколько лет, и предоставляют мало поддержки родителям, работающим или нет. Традиционные общества, как подчеркивает Боулби, часто пользовались изобилием вторичных фигур привязанности. Семьи никуда не переезжали, были взаимозависимыми, окруженными родственниками, от бабушек до тетушек-подростков, которые энергично включались в заботу о ребенке. Поскольку этот стиль жизни, возможно, безвозвратно утерян, то можно выработать замещение. Мы могли бы помочь матерям и отцам освободить время от работы для заботы о ребенке, обучать учителей конструктивно взаимодействовать с тревожным стилем привязанности, вводить дополнительных взрослых в классы, чтобы предоставить формирование дополнительных связей, которые принесут пользу детям, тревожно привязанным к своим матерям, и обеспечить большую поддержку семьям. Излишне говорить о том, что мы еще очень далеки от того, чтобы принимать подобные обязательства.

Партнерство

“Вы должны мыслить десятилетиями,” – говорит Боулби, который считает, что борьба за более “детоцентрированное” общество требует огромной научной и гражданской агитации, сродни той, которая победила полиомиелит. “Сейчас у нас есть достаточно доказательств, что определенный опыт в детстве является фактором риска. Очевидно, есть все причины устранить эти факторы риска, если мы в силах это сделать”.

Если Боулби и не добился единодушия в этом вопросе, то, по крайней мере, он получил удовлетворение, наблюдая, как многие из его, когда-то еретических, взглядов ныне широко принимаются. Теперь его имя, бесспорно, является главным в этой области, и за последние несколько лет он получил почести и награды, которые присуждаются значимым новаторам. В частных беседах даже некоторые бывшие недоброжелатели меняют свое мнение. “К счастью,” – говорит он сухо, – “я из семьи долгожителей”.

Ему также повезло найти партнера, который смог протестировать некоторые основные положения его теории и впоследствии заставить большую часть психологии развития идти по его стопам. Сейчас он смотрит на четыре десятилетия совместной работы с Эйнсворт с удовольствием, благодарностью и, возможно, каплей вины по поводу ее долгой относительной неизвестности.

Несмотря на признание ее значимости многими, кто едва знаком с работой Боулби, для Эйнсворт он остается старшим партнером. То, что они не расстались из-за ревности и конкуренции, которые разрушили так много других научных союзов, может быть связано с ее поддерживающей женственностью – чертой, благодаря которой мужчины типа Боулби расцветают. “Я думаю, что в целом женщины гораздо больше готовы перенять на себя инициативу от мужчины-наставника, чем наоборот ,” – говорит он.

Для своих учеников Эйнсворт остается важной и доминирующей фигурой, способной к серьезному подходу к работе и отсутствию ложной скромности в своих убеждениях. Но отношения с Боулби наводят на мысль о существовании и сомневающейся в себе части Эйнсворт. “Я была довольно неуверенной в детстве, и, думаю, я так никогда и не избавилась от этого,” – говорит Эйнсворт. “Если бумаги возвращались с сильной критикой или предложение по гранту было отвергнуто как не имеющее большой ценности, я тут же думала: ну, это я просто не достаточно квалифицированна, возможно и нет ничего в том, чему я придаю такое большое значение”. Логично, что Боулби, которому, кажется, было неведомо чувство неуверенности в себе, свел все воедино, в то время как Эйнсворт стала тем человеком, который прояснил происхождение часто встречающегося ощущения небезопасности, которое преследует всех нас.

То, что она выходит на первый план, получая серьезные награды и выступая в качестве приглашенного лектора, одновременно и радует, и смущает ее. В отличие от Боулби, который воспринимает внимание так, будто он рожден для этого, она чувствует себя не в своей тарелке. “Это звучит банально и скромно”, – говорит она с неким нажимом, – “но это идеи, которыми я так увлечена и так стараюсь продвигать вперед, а не я сама. Вы спрашиваете, много ли терпения потребовалось для проведения тех лонгитюдных исследований. Ну, да, это требует терпения; не думаю, что существует какой-либо удобный короткий путь. Но мне никогда так не казалось, потому, что я находила детали, полученные из первых рук чрезвычайно интересными. Сбор данных для тех лонгитюдных исследований было одной из наиболее интересных вещей, которые когда-либо происходили в моей жизни”.

Роберт Карен (Robert Karen) для журнала “The Atlantic”

Переведено для сайта alpha-parenting.ru

Переведено с англ.- Екатерина Голятина tibudu

Источник

Добавить комментарий к статье

Подписывайтесь на канал "Заботливая альфа"

Мы в ЖЖ, VK, FB