Алхимик

Алхимик

Пауло Коэльо

Но юноша рассказал ему о ястребах, о том, как он следил за их полётом и вдруг погрузился в Душу Мира.

Погонщик не удивился — он понял, о чём говорил юноша. Он знал, что любая вещь на поверхности земли способна рассказать историю всей земли. Открой на любой странице книгу, погляди на руки человека, стасуй колоду карт, проследи полёт ястреба в небе — непременно отыщешь связь с тем, чем живёшь в эту минуту. И дело тут не столько в самих вещах, сколько в том, что люди, глядя на них, открывают для себя способ проникнуть в Душу Мира.

В пустыне много людей, которые зарабатывали на жизнь благодаря своему умению легко постигать Душу Мира. Их боятся женщины и старики, а называются они Прорицатели. Воины редко обращаются к ним, потому что трудно идти в битву, зная, что тебя там убьют. Они предпочитают неизвестность и те ощущения, которые дарует человеку битва. Будущее написано рукой Всевышнего, и, что бы ни значилось на этих скрижалях, оно всегда на благо человека. Воины живут лишь настоящим, ибо оно полно неожиданностей, а потому надо обращать внимание на тысячу разных разностей: с какой стороны заносится над твоей головой сабля врага, как скачет его конь, как ты должен отразить удар, если хочешь сохранить жизнь.

Но погонщик не был воином и потому уже много раз справлялся у прорицателей: одни угадывали безошибочно, у других это не получалось. И однажды самый старый из них (его-то больше всех и боялись) спросил, для чего он хочет знать будущее.
— Чтобы знать, что надо делать, а что, если мне не по душе, изменять.
— Но тогда это уже не будет твоим будущим.
— В таком случае для того, чтобы успеть приготовиться к грядущему.

— Если произойдёт что-нибудь хорошее, это будет приятной неожиданностью. А если плохое — ты почувствуешь это задолго до того, как оно случится.
— Я хочу знать, что со мной будет, потому что я человек, — сказал на это погонщик. — А люди зависят от своего будущего.
Прорицатель довольно долго молчал. Он предсказывал судьбу по прутикам — бросал их наземь и смотрел, как они лягут. В тот день он решил не гадать. Завернул их в платок и спрятал в карман.

— Я зарабатываю себе на хлеб, рассказывая людям, что их ждёт, — ответил он наконец. — Я знаю, как бросить прутики, чтобы с их помощью проникнуть в то пространство, где всё про всех написано. А уж оказавшись там, я читаю прошлое, открываю то, что уже было забыто, и распознаю знаки настоящего.

Будущее я не читаю, я его отгадываю, ибо оно принадлежит Богу, и он лишь в исключительных обстоятельствах приподнимает над ним завесу. Как мне это удаётся? По знакам настоящего. Именно в нём, в настоящем, весь секрет. Уделишь ему должное внимание — сможешь улучшить его. А улучшишь нынешнее своё положение — сделаешь благоприятным и грядущее. Не заботься о будущем, живи настоящим, и пусть каждый твой день проходит так, как заповедано Законом. Верь, что Всевышний заботится о своих детях. Каждый день несёт в себе частицу вечности.

Погонщик захотел тогда узнать, что же это за исключительные обстоятельства, при которых Господь позволяет узнавать будущее.
— Он сам тогда показывает его. Это происходит очень редко и по одной-единственной причине: если предначертанное должно быть изменено.
* * *
«Этому юноше Всевышний приоткрыл грядущее, — думал сейчас погонщик. — Он избрал его своим орудием».
— Ступай к вождям, — велел он Сантьяго. — Расскажи им о том, что к нам приближается войско.
— Они поднимут меня на смех.

— Нет. Это люди пустыни, а значит, они привыкли не оставлять без внимания знаки и приметы.
— Тогда они и сами должны всё знать.
— Они не заботятся об этом, ибо верят, что если им по воле Аллаха нужно будет что-то узнать, кто-нибудь придёт и расскажет. Так уже много раз бывало раньше. А теперь этим «кем-то» станешь ты.
Сантьяго подумал о Фатиме и решился предстать перед вождями племён, населявших оазис.
* * *

— Пропусти меня к вождям, — сказал он часовому, стоявшему у входа в огромный белый шатёр. — В пустыне я видел знаки.
Воин молча вошёл в шатёр и оставался там довольно долго. Потом появился в сопровождении молодого араба в белом с золотом бурнусе. Сантьяго рассказал ему о своём видении. Тот попросил подождать и снова скрылся внутри.

Спустилась ночь. Входили и выходили арабы и чужеземные купцы. Вскоре погасли костры, и оазис постепенно сделался безмолвен, как пустыня. Лишь в большом шатре горел свет. Всё это время Сантьяго думал о Фатиме, хотя смысл давешнего разговора с нею оставался тёмен для него.
Наконец после долгого ожидания его впустили в шатёр.

То, что он там увидел, ошеломило его. Он и подумать не мог, что посреди пустыни может быть такое. Нога утопала в великолепных коврах, сверху свисали жёлтые металлические светильники с зажжёнными свечами. Вожди племён полукругом сидели в глубине на шёлковых, богато вышитых подушках. На серебряных подносах слуги разносили сласти и чай. Другие следили за тем, чтобы не гасли наргиле, и в воздухе витал тонкий аромат табачного дыма.

Перед Сантьяго было восемь человек, но он сразу понял, что главный — это сидевший посередине араб в белом, затканном золотом бурнусе. Рядом сидел тот молодой человек, что выходил к нему из шатра.
— Кто тот чужестранец, который толкует о знаках? — спросил один из вождей.
— Это я, — отвечал Сантьяго и сообщил обо всём, что видел.
— Почему же пустыня решила рассказать обо всём чужаку, если знает, что ещё наши прадеды жили здесь? — спросил другой вождь.

— Потому что мои глаза ещё не привыкли к пустыне и видят то, чего уже не замечают глаза местных, — сказал Сантьяго, а про себя добавил: «И потому что мне открыта Душа Мира». Вслух он этого не произнёс — арабы не верят в такие вещи.
— Оазис — ничейная земля. Никто не осмелится вторгнуться сюда, — воскликнул третий вождь.
— Я говорю лишь о том, что видел сам. Не верите — не надо.

В шатре повисла напряжённая тишина, а потом вожди с жаром заспорили между собой. Они говорили на наречии, которого Сантьяго не понимал, но, когда он сделал движение к выходу, стражник удержал его. Юноше стало страшно. Знаки указывали на опасность, и он пожалел, что разоткровенничался с погонщиком.

Но вот старик, сидевший в центре, чуть заметно улыбнулся, и Сантьяго сразу успокоился. До сих пор он не проронил ни слова и не принимал участия в споре. Но юноша, которому был внятен Язык Мира, чувствовал, как от приближения войны сотрясается шатёр, и понял, что поступил правильно, явившись сюда.
Все смолкли и внимательно выслушали старика. А тот обернулся к Сантьяго, и на этот раз на лице его юноша заметил отчуждённо-холодное выражение.

— Две тысячи лет назад далеко-далеко отсюда бросили в колодец, а потом продали в рабство человека, который верил в сны, — заговорил старик. — Наши купцы привезли его в Египет. Все мы знаем, что тот, кто верит в сны, умеет и толковать их.
«Хоть и не всегда может воплощать их в явь», — подумал Сантьяго, припомнив старую цыганку.

— Тот человек, сумев растолковать фараону его сон о семи коровах тощих и семи тучных, избавил Египет от голода. Имя его было Иосиф. Он тоже был чужеземцем, как и ты, и лет ему было примерно столько же, сколько тебе.
Он помолчал. Глаза его были по-прежнему холодны.

— Мы всегда следуем Обычаю. Обычай спас Египет от голода, сделал его народ самым богатым из всех. Обычай учит, как должно пересекать пустыню и выдавать замуж наших дочерей. Обычай гласит, что оазис — ничейная земля, ибо обе воюющие стороны нуждаются в нём и погибнут без него.
Никто не произносил ни слова.
— Но Обычай велит нам также верить посланиям пустыни. Всему, что мы знаем, научила нас пустыня.

По его знаку все арабы поднялись. Совет был окончен. Наргиле погасли, стража вытянулась. Сантьяго собрался было выйти, но старик заговорил снова:

— Завтра мы преступим закон, по которому никто не имеет права носить в оазисе оружие. Целый день мы будем поджидать врага, а когда солнце сядет, мои воины вновь сдадут мне оружие. За каждых десятерых убитых врагов ты получишь по золотой монете. Но оружие, раз взятое в руки, нельзя просто так положить на место — оно должно вкусить крови врага. Оно капризно, как пустыня, и в следующий раз может отказаться разить. Если нашему оружию не найдётся завтра никакого иного дела, то уж, по крайней мере, мы его обратим против тебя.

* * *
Оазис был освещён только луной. Сантьяго до его шатра было ходу минут двадцать, и он зашагал к себе.

Недавние слова вождя напугали его. Он проник в Душу Мира, и ценой за то, чтобы поверить в это, могла быть его жизнь. Не слишком ли дорого? Но он сам решился на такие ставки, когда продал своих овец, чтобы следовать Своей Стезёй. А, как говорил погонщик, двум смертям не бывать… Не всё ли равно: завтра это произойдёт или в любой другой день? Всякий день годится, чтобы быть прожитым или стать последним. Всё зависит от слова «Мактуб».

Сантьяго шёл молча. Он не раскаивался и ни о чём не жалел. Если завтра он умрёт, значит Бог не хочет изменять будущее. Но он умрёт, уже успев одолеть пролив, поработать в лавке, пересечь пустыню, узнать её безмолвие и глаза Фатимы. Ни один день его с тех самых пор, как он ушёл из дому, не пропал впустую. И если завтра глаза его закроются навеки, то они всё же успели увидеть много больше, чем глаза других пастухов. Сантьяго гордился этим.

Внезапно он услышал грохот, и шквальным порывом неведомого ветра его швырнуло наземь. Облако пыли закрыло луну. Перед собой юноша увидел огромного белого коня — он поднялся на дыбы и оглушительно ржал.

Когда пыль немного осела, Сантьяго обуял никогда ещё доселе не испытанный ужас. На белом коне сидел всадник в тюрбане — весь в чёрном, с соколом на левом плече. Лицо его было закрыто так, что видны были только глаза. Если бы не исполинский рост, он походил бы на одного из тех бедуинов, которые встречали караван и рассказывали путникам, что делается в пустыне.

Лунный свет заиграл на изогнутом клинке — это всадник выхватил саблю, притороченную к седлу. Громовым голосом, которому, казалось, отозвались гулким эхом все пятьдесят тысяч пальм оазиса Эль-Фаюм, он вскричал:
— Кто осмелился узреть смысл в полёте ястребов?
— Я, — ответил Сантьяго.
В эту минуту всадник показался ему необыкновенно похожим на изображение Святого Иакова, Победителя Мавров, верхом на белом коне, топчущем копытами неверных. В точности такой — только здесь всё было наоборот.

— Я, — повторил он и опустил голову, готовясь принять разящий удар. — Много жизней будет спасено, ибо вы не приняли в расчёт Душу Мира.
Но клинок отчего-то опускался медленно, покуда остриё его не коснулось лба юноши. Выступила капелька крови.

Всадник был неподвижен. Сантьяго тоже замер. Он даже и не пробовал спастись бегством. Где-то в самой глубине его существа разливалась странная радость: он умрёт во имя Своей Стези. И за Фатиму. Стало быть, знаки не обманули. Вот перед ним Враг, а потому смерть не страшит его, ибо Душа Мира существует и через мгновение он станет её частью. А завтра та же участь постигнет и Врага.
Всадник между тем всё не наносил удар.
— Зачем ты это сделал?

— Я всего лишь услышал и понял то, что поведали мне ястребы. Они хотели спасти оазис. Его защитники перебьют вас — их больше.
Остриё по-прежнему лишь касалось его лба.
— Кто ты такой, что вмешиваешься в предначертания Аллаха?
— Аллах сотворил не только войско, но и птиц. Аллах открыл мне их язык. Всё на свете написано одной рукой, — ответил юноша, припомнив слова погонщика.
Всадник наконец отвёл саблю. Сантьяго перевёл дух.

— Поосторожней с предсказаниями, — сказал всадник. — Никто не избегнет того, что предначертано.
— Я видел войско. Я не знаю, чем кончится сражение.
Всаднику понравился такой ответ, но он медлил спрятать саблю в ножны.
— А что здесь делает чужеземец?
— Я ищу Свою Стезю. Но тебе не понять, что это такое.
Всадник вложил саблю в ножны. Сокол у него на плече издал пронзительный крик. Напряжение, владевшее Сантьяго, стало ослабевать.

— Я хотел испытать твою отвагу. Ничего нет важнее для тех, кто ищет Язык Мира.
Юноша удивился. Всадник рассуждал о вещах, в которых мало кто смыслил.
— Кроме того, нельзя расслабляться ни на миг, даже когда одолел долгий путь, — продолжал тот. — И нужно любить пустыню, доверять же ей полностью нельзя. Ибо пустыня — это испытание для человека: стоит отвлечься хоть на миг — и ты погиб.
Его слова напомнили Сантьяго старого Мелхиседека.

— Если к тому времени, когда придут воины, голова у тебя ещё останется на плечах, разыщи меня, — сказал всадник.
В руке, которая совсем недавно сжимала рукоять сабли, теперь появилась плеть. Конь рванулся, снова взметнув тучу пыли из-под копыт.
— Где ты живёшь? — крикнул Сантьяго вслед.
Всадник на скаку ткнул плетью в сторону юга.
Так юноша повстречал Алхимика.
* * *

На следующее утро под финиковыми пальмами оазиса Эль-Фаюм стояли две тысячи вооружённых людей. Солнце было ещё низко, когда на горизонте показались пятьсот воинов. Всадники проникли в оазис с севера, делая вид, что пришли с миром, и пряча оружие под белыми бурнусами. Лишь когда они подошли вплотную к большому шатру вождей, в руках у них оказались ружья и кривые сабли. Но шатёр был пуст.

Жители оазиса окружили всадников пустыни, и через полчаса на песке лежали четыреста девяносто девять трупов. Детей увели в пальмовую рощу, и они ничего не видели, как и женщины, которые оставались в шатрах, молясь за своих мужей. Если бы не распростёртые тела погибших, оазис выглядел бы таким же, как всегда.

Уцелел только тот, кто командовал конницей, налетевшей на Эль-Фаюм. Его привели к вождям племён, и те спросили, почему он дерзнул нарушить Обычай. Он отвечал, что его воины, измучась многодневными боями, голодом и жаждой, решили захватить оазис и потом вновь начать войну.
Вождь сказал, что как ни сочувствует он воинам, но нарушать Обычай не вправе никто. В пустыне меняется под воздействием ветра только облик песчаных барханов, всё же прочее пребывает неизменным.

Военачальника приговорили к позорной смерти: не удостоив ни пули, ни удара сабли, его повесили на засохшей финиковой пальме, и ветер из пустыни долго раскачивал его труп.
Вождь позвал чужестранца и вручил ему пятьдесят золотых монет. Потом снова рассказал историю Иосифа и попросил юношу стать своим Главным Советником.
* * *

Когда зашло солнце и на небе тускло (потому что было полнолуние) засветились первые звёзды, Сантьяго пошёл на юг. Там стоял только один шатёр, и встречные говорили ему, что место это излюблено джиннами. Однако он уселся возле шатра и стал ждать.
Алхимик появился нескоро — луна была уже высоко. С плеча у него свисали два мёртвых ястреба.
— Я здесь, — сказал Сантьяго.
— И напрасно. Разве ко мне ведёт твоя Стезя?
— Идёт война. Мне не пересечь пустыню.

Алхимик спешился и знаком пригласил Сантьяго войти в шатёр, — точно такой же, как и у всех жителей оазиса, если не считать убранного со сказочной роскошью шатра вождей. Сантьяго искал взглядом тигли и горн, стеклянные алхимические реторты, однако ничего не нашёл, кроме нескольких растрёпанных книг и покрывавших ковёр листов с какими-то таинственными рисунками.
— Садись, я приготовлю чаю, — сказал Алхимик. — Поужинаем этими ястребами.

Юноша подумал, что это те самые птицы, которых он накануне видел в небе, но вслух не сказал ни слова. Алхимик растопил очаг, и вскоре шатёр заполнился ароматом жареной дичи. Он был вкуснее дыма наргиле.
— Зачем ты хотел меня видеть?
— Всё дело в знаках. Ветер рассказал мне, что ты придёшь и что тебе потребуется моя помощь.
— Нет, это не я, это другой путник — англичанин. Это он искал тебя.

Прежде чем он меня найдёт, ему предстоит много других встреч. Однако он на верном пути. Он смотрит уже не только в книги.
— А я?
— Если ты чего-нибудь хочешь, вся Вселенная будет способствовать тому, чтобы желание твоё сбылось, — повторил Алхимик слова старого Мелхиседека, и юноша понял, что повстречал ещё одного человека, который поможет ему следовать Своей Стезёй.
— Ты будешь меня учить? — спросил он.

— Нет. Ты уже знаешь всё, что нужно. Я лишь сделаю так, чтобы ты добрался до цели и дошёл до своих сокровищ.
— Но в пустыне идёт война, — повторил Сантьяго.
— Я знаю пустыню.
— Я уже нашёл своё сокровище. У меня есть верблюд, деньги, которые я заработал, торгуя хрусталём, и ещё полсотни золотых. Теперь на родине я стану богачом.
— Однако всё это ни на шаг не приближает тебя к пирамидам, — напомнил Алхимик.
— У меня есть Фатима. Это сокровище стоит всего остального.

— От неё до пирамид тоже далеко.
Они замолчали и принялись за еду. Алхимик откупорил бутылку и налил в стакан Сантьяго какой-то красной жидкости. Это оказалось вино, равного которому юноша в жизни своей не пробовал. Однако Закон запрещает пить вино.
— Зло не в том, что входит в уста человека, а в том, что выходит из них, — сказал Алхимик.
От вина Сантьяго повеселел. Но хозяин по-прежнему внушал ему страх. Они сидели рядом у входа в шатёр и глядели, как меркнут звёзды при свете полной луны.

— Выпей ещё — это отвлечёт тебя, — сказал Алхимик, который заметил, как подействовало вино на юношу. — Наберись сил, как подобает воину перед битвой. Но не забывай, что сердце твоё там, где сокровища. А их надо найти, ибо только так всё, что ты понял и прочувствовал на пути к ним, обретёт смысл.

Завтра продай своего верблюда и купи коня. У верблюдов коварный нрав: они шагают и шагают без устали. А потом вдруг опускаются на колени и умирают. Конь же выбивается из сил постепенно. И всегда можно сказать, сколько ещё он может проскакать и когда падёт.
* * *
Прошёл день, и к вечеру Сантьяго, ведя в поводу коня, пришёл к шатру Алхимика. Вскоре появился и тот, сел на коня, а сокол занял своё место у него на левом плече.

— Покажи мне жизнь пустыни, — сказал он. — Лишь тот, кто найдёт здесь жизнь, сможет разыскать сокровища.
Они пустились в путь по пескам, освещённым луной. «Вряд ли мне удастся это, — думал Сантьяго. — Я совсем не знаю пустыни и не смогу найти в ней жизнь».
Он хотел было обернуться к Алхимику и сказать ему об этом, но побоялся. Подъехали к тем камням, возле которых юноша следил за полётом ястребов.

— Боюсь, ничего у меня не выйдет, — решился всё же Сантьяго. — Знаю, что в пустыне есть жизнь, но найти её не сумею.
— Жизнь притягивает жизнь, — отвечал на это Алхимик.
Юноша понял его, отпустил поводья, и конь его сам стал выбирать себе дорогу по пескам и камню. Алхимик ехал следом. Так прошло полчаса. Уже скрылись вдали финиковые рощи, исчезло всё, кроме валунов, в свете гигантской луны отблескивавших серебром. Наконец конь Сантьяго остановился — юноша никогда не бывал здесь прежде.

— Здесь есть жизнь, — сказал он Алхимику. — Мне неведом язык пустыни, зато мой конь знает язык жизни.

Они спешились. Алхимик хранил молчание. Поглядывая на камни, он медленно двигался вперёд. Потом вдруг остановился, осторожно нагнулся. В земле между камней чернело отверстие. Он сунул туда палец, а потом запустил руку по плечо. Что-то зашевелилось там внутри, и Сантьяго увидел в глазах Алхимика — только глаза ему и были видны — напряжённое выражение: он словно боролся с кем-то. Потом резко, так что Сантьяго вздрогнул от неожиданности, выдернул руку из этой норы и вскочил на ноги. Он держал за хвост змею.

Сантьяго, тоже вскочив, отпрянул назад. Змея билась в пальцах Алхимика, разрывая своим шипением безмятежное безмолвие пустыни. Это была кобра, чей укус убивает за считанные минуты.
«Как он не боится?» — мелькнуло и голове юноши. Алхимик, сунувший руку в гнездо змеи, не мог уцелеть, однако лицо его оставалось спокойно. «Ему двести лет», — вспомнил Сантьяго слова англичанина. Должно быть, он знал, как обращаться со змеями в пустыне.

Вот он подошёл к своей лошади и обнажил притороченную к седлу длинную кривую саблю. Очертил на песке круг и положил в его центр мгновенно притихшую кобру.
— Не бойся, — сказал он Сантьяго. — Отсюда она не выйдет. А ты получил доказательство того, что и в пустыне есть жизнь. Это мне и было нужно.
— Разве это так важно?
— Очень важно. Пирамиды окружены пустыней.

Сантьяго не хотелось вновь затевать разговор о пирамидах — ещё со вчерашнего дня у него на сердце лежал камень. Отправиться за сокровищами значило потерять Фатиму.
— Я сам буду твоим проводником, — сказал Алхимик.
— Хорошо бы мне остаться в оазисе, — ответил Сантьяго. — Я ведь уже встретил Фатиму, а она мне дороже всех сокровищ на свете.


Все материалы, размещенные в боте и канале, получены из открытых источников сети Интернет, либо присланы пользователями  бота. 
Все права на тексты книг принадлежат их авторам и владельцам. Тексты книг предоставлены исключительно для ознакомления. Администрация бота не несет ответственности за материалы, расположенные здесь