алчность

Сибуйский инцидент официально окончен.

Про успех никто не говорит, хотя технически это так: зло повержено. Частично, может, но.

Но за этим лежит целая гора трупов гражданских, полиции… магов.

Годжо официально запечатан.

Гето официально мертв.

Кенджаку официально нейтрализован до выяснения. Выяснения того, как распечатать Годжо, пока снова не начались неприятности.

Часть из своры проклятий уничтожена, часть — Нанами Кенто сплевывает и сжимает зубы — заперта на случай если кто-то из них сможет помочь делу Кенджаку.

Две с половиной тысячи гражданских смертей.

Три сотни полицейских.

Восемь сотрудников и магов.

Кугисаки в коме и шансов не так уж много.

Гето…

Может, Гето не так уж и ошибался.

Может, Нанами просто нужен отдых.

Куала-Лумпур. Хижина. Книги.

Вдох, выдох, вдох.

Они дежурят посменно, четыре часа наедине со стеклянными клетками, где спеленутые по рукам, ногам и чему там у них ещё — остатки проклятий и проклятых ждут решения комиссии.

Нанами давно решил что размозжил бы головы всем по очереди, так, чтобы они точно не вернулись к прежнему занятию.

Куала-Лумпур, напоминает себе Нанами. Хижина. Книги.

Клеток теперь на одну больше.

От вида того, кого нужно в ней запереть, голову схватывает таким спазмом гнева, что даже в глазах темнеет. Сильнее он хотел убить только Махито, но тот мертв, проглочен проглоченным Кенджаку Гето.

Шигемо Харута выжил.

Имя черным по белому на сухом документе прицепленном к дощечке на рейках скрепляющих клетку: задержан, обезврежен, угрозы не предоставляет.

Буквы слипаются в плывущий перед глазами ком, приходится моргать, протирать глаза, расталкивать буквы пальцами обратно в слова: предположительно восемь убитых. Предположительно шесть раненых.

Абсолютно точно меч прогрызающий плоть на бедре Нобары, впившийся в шею Акари.

Точно: нахальный, срывающийся на фальцет голос.

Нанами, абсолютно точно впервые в жизни разозлившийся настолько сильно.

Сибую перед глазами заволакивает красноватой дымкой гнева. Еще немного — и мир треснет пополам, не от ёбаных заклятий, а от того, насколько взбешен Нанами Кенто. Напитанная страхом и проклятием тварь с разрисованным лицом в его ногах, в соплях, слезах и крови из разбитого носа. Для верности, Нанами пинает его носком ботинка прямо в передние зубы, не жалея.

Тварь воет, хохочет, скулит от боли и пытается отползти.

Хотя нет, кажется даже Махито не вызывал столько злости. Он был хотя бы… умным? Хитрым? Он не был человеком и не мог выбирать сторону, по праву рождения из человеческих пороков жаждал только зла. Этот же… Человеком его тоже назвать сложно. Упивающаяся силой, трусливая тварь движимая только одним: жадностью.

Жаждой выжить. Жаждой разрушать, убивать, любой ценой прикрыть свою задницу. Его хочется ухватить за волосы и…

И зачем себе в этом отказывать.

— Больно, — хнычет Харута, — Больно, я ж ничего не сделаю, ты же знаешь, я все рассказал, развяжи, а? Пожалуйста. Пожалуйста. Пожа-

В наручниках он совершенно бесполезен, его сила — не та, которую можно пробудить словами. Отметки на щеках как обратный отсчет до того, когда его можно будет прикончить, но поганец жадно цепляется за жизнь, шарит глазами по сторонам отчаянно надеясь хоть чем-нибудь отсрочить очевидное.

Резинка на хвосте сбилась, сползла, грязные пряди — уличная пыль вперемешку с кровью вперемешку с грязной водой вперемешку с-

Нанами перехватывает тощий пучок сильнее, накручивает на руку.

— Уууууу, — в ответ звучит только вой на одной, монотонной ноте, голосом совершенно нечеловеческим, — Давай, развяжи. А хочешь, я…

На щеке розовыми пятнами уже лежат две отметки.

— Я, хочешь, я могу, я много чего могу, я постараюсь, ты только…

Нанами выдыхает через зубы. Убивать нельзя. Сохранение силы, информация. Из-за ярости пульсирующей во всем теле думается плохо.

Размахивается, бьет изо всей силы прямо в истекающий словами рот. От удара Харута всхлипывает, хрустит зуб, хрустит, кажется, шейный позвонок.

Отметка на щеке бледнеет и сливается с кожей.

Распластанный по полу, он смотрит задрав глаза. Пробует собственную кровь на вкус.

— Отпусти? Я больше не буду, правда, я исчезну. А хочешь, денег тебе достану? А хочешь… отсосу?

Занесенный в воздухе для удара носок ботинка замирает, звонко щелкает об пол.

Насколько ты хочешь выжить, а?

Настолько ты хочешь…

Звякает пряжка ремня. Тяжелая кожа выскальзывает из петель легко, ложится на руку.

Харута перед ним поднимается на колени, хихикает, ерзает. Тянется чтобы ухватиться за ноги, подтянуться поближе. Бормочет шепеляво, сквозь выбитые зубы — и в голове мелькает мерзкое: в такое, наверное, удобно…

Харута ловит взгляд, разевает рот, лижет темным от крови языком зияющую темную дыру:

— Давай, да. Тебе понравится, я постараюсь, правда-правда.

Нанами дает ему дотянуться до ширинки, оставить на светлых брюках багровый след со счесанных пальцев.

Позволяет поддеть непослушным пальцем пуговицу.

В добела напряженном кулаке ремень жжет кожу.

…выжить?

Ремень хорошо лежит в руке, мягко свистит в воздухе, щелкает пряжкой перед тем, как впиться в остро выступающий позвоночник. От удара Харута орет сиреной и валится на пол, корчится, скулит на высокой ноте.

Отметка на месте.

Потрясающе, крутится в голове, насколько же эта тварь жадная. Насколько жадно хочет выжить. Как паразит, который любой ценой пытается удержаться в своем носителе: проникает в самые клетки, подстраивается, изменяет себя, если нельзя изменить хозяина.

Харута хрипит: жить. я хочу жить.

Дергается как тряпичная кукла когда в ребра вонзается носок ботинка, пускает большой кровавый пузырь, сквозь который шепеляво бормочет свое: пусти. Пусти, я все что угодно, я. Стягивает с плеча драную лямку комбинезона, трется об пол, трется щекой о ботинок: пусти. Я буду хорошим, что хочешь со мной делай, мне нравится, тебе понравится тоже, только пусти.

В клетку его приходится волочь за хвост. Харута дышит жадно, загребая воздух полным ртом, шумно стонет на выдохе и закатывает глаза. По комбинезону расползается мокрое пятно.

Из двух с половиной тысяч гражданских, трех сотен полиции, восьми магов, хотел ли кто-нибудь выжить настолько сильно? Из всех тех, кого эта тварь прикончила пользуясь силой о которой почти ничего неизвестно даже ему самому? Умеют ли вообще люди так яростно чего-то хотеть, или нужно чтобы проклятая магия жрала тебя изнутри?

Нанами запирает клетку. Отбивает отчет: заперт, пока жив, спокойно, слежу.

Под его ботинками растекается темнеющая лужа крови, картинка сбоит, дрожит в голове, сменяется лижущим ноги прибоем.

Куала-Лумпур, думает Нанами.

Хижина.