affair

В мареве просторного номера люкс густел воздух, вязли мысли, и было до одури, до пылкого ощущения капель пота на шее, жарко. Тяжёлый выдох прокатился от входа к стенам, встречающим своего долгожданного посетителя. Ватные, неподъёмно тяжёлые от опьянения руки опёрлись о стены, старясь удержать шаткое равновесие. Придавив носком пятку, мужчина скинул обувь, неторопливо направившись вглубь. Здесь, в ночном Лас-Вегасе, всё кричало о роскоши и богатстве. Не той монументальной, сдержанной старостью, что привычна жителю Монако с детства, а бурной, яркой и до раздражения сетчатки глаза пёстрой. Такой насыщенной, что в глазах рябило всю дорогу от трассы. Растёртый пейзаж превратился в омерзительную полосу ядовитого цвета огней, не приносящих ровным счётом никакого удовлетворения от поездки на пассажирском сидении.

Серое худи, неторопливо, но с усердием скомканная в руках, полетела в сторону просторного дивана, тонущего во тьме. Шарль не целился, в какой-то степени даже надеялся, что пропахшая смесью приторно сладких парфюмов вещь окажется на полу, предоставив возможность «случайно» по ней пройтись. Замерев перед балконом, монегаск запустил тонкие пальцы в волосы, растрёпывая всё ещё влажные у корней пряди. Откинув голову чуть назад, гонщик позволил себе облегчённо выдохнуть, сбросив невидимые, но ощутимые слишком хорошо оковы чужих взглядов. Глухим ритмом в стёкла стучала не унимающаяся музыка, со всех сторон мерцали неоном вывески, что-то горланили на соседней улице пьяные, но искренне счастливые люди, несдержанно подпрыгивая и тряся всех, кто попадался под руку. Мутный взгляд скользил по улице ещё несколько мгновений, прежде чем веки перекрыли обзор, погрузив в спасительную темному. 

Кожа всё ещё горела от адреналина, разум мутнел от алкоголя, а мышцы ныли от перенапряжения. Сочетание недавней победы мешалось с тянущим внизу живота чувством возбуждения. Губ коснулась мягкая ухмылка, ладонь поднялась к плечу, нарочито медленно скользя выше. К месту у самого сгиба шеи. Туда, где всё ещё болезненно горел спрятанный от чужих глаз багровый след тайной страсти. Он так отчаянно лелеял её каждую секунду вынужденного одиночества. Шарль позволил себе погрузиться в вспоминая гонки: как близко шли болиды, едва не сталкиваясь крыльями, насколько тесно они проникали в повороты, всегда едва заметно меняя траекторию, всегда оставляя чуть больше места для манёвра. С губ неминуемо сорвался тихий, неразборчивый полустон, стоило вернуться в момент, когда он поймал на себе колкий взгляд через стекло защитного шлема. На огромной скорости, через расстояние и неудобное положение, но он был уверен, что холодный океан чужих глаз сожрал его одним, роскошно оглушительным цунами, желая загрести с собой. 

Мурашки поползли по шее волнами, окончательно закатились под веки мутнеющие глаза, прогнулась вызывающе обтянутая фирменной водолазкой спина. Ладонь скользнула от груди к торсу, соблазнительно очертила рельеф мышц, спустившись к ремню небесного цвета джинс. Пальцы замерли, лишь слегка приподняв ткань водолазки, обнажив жалкие миллиметры смуглой кожи. По-кошачьи медленно обернувшись, Шарль вызывающе усмехнулся густой тьме комнаты. Звякнула в оглушительной тишине бляшка ремня, с глухим ударом опустившись на пол. Первый шаг ближе дался ему легко, хищное сознание концентрировалось на своей мелкой шалости, лишая стеснения. Не до конца утратившие ловкость пальцы сняли часы и кольца, отправив их метким броском в кресло. Стоило коснуться края водолазки, как из тьмы послышался низкий, рокочущий хрипом смешок. Лазурные глаза Шарля опасно сверкнули, брови сошлись к переносице, а верхняя часть одежды сорвалась с тела слишком быстро, выдав нервозность.

— Не торопись, — низкий, с поразительной чистоты хрипотцой голос заставил замереть на месте. Тяжело вздымающаяся грудная клетка словно кричала: «Терпения мало», но Леклер послушно замедлился, до колючей боли прикусив губу. Второй шаг навстречу, и ноги замерли у тонкой грани, отделяющей тёмный угол от залитого лунным светом пространства. — Иди ко мне, — Шарль почти ничего не увидел, среагировал на тон и колебание воздуха — сделал ещё один шаг, пересекая грань. По спине пробежались уже знакомые мурашки, носа коснулся до дрожи знакомый запах — горькая жжёная резина, сладкие ноты шампанского, которым они обливали друг друга несколько часов назад, и терпкий, густой мускусный аромат кожи, отдающий древесиной. Сочетание, от которого всегда дрожат поджилки и с сумасшедшим гулом заходится сердце.

Монегаск доверительно протягивает ладонь, тут же чувствуя, как её подхватили сухие крепкие пальцы, дёрнув во тьму. Сердце сделало кульбит, из лёгких на мгновение выбило воздух, он ощутил себя так, будто зашёл в острый поворот на полной скорости. Колени упёрлись в мягкую поверхность тесного диванчика, Шарль привычным движением опустился на чужие бёдра. Прикрыв глаза, Леклер позволил себе глубокий вдох, запрокинув голову назад. Он чувствовал, как по телу заскользили грубые ладони, как их кожа царапает его, ухоженную, доведённую до эстетического идеала. Макс поднялся плавным движением от бёдер к талии, притянул ближе, огладив выпирающие струны рёбер. Шершавые, обветренные или просто обкусанные губы оставили несколько вдумчивых поцелуев на месте, где ещё недавно скользили подушечки пальцев. Горячее дыхание обожгло под грудью, замерло у чувствительных, набухших сосков. Шарль прикусил пальцы на свободной от удерживания крепкого плеча ладони, заинтересованно опустив взгляд вниз.

— Что? — тихий, низкий, перевозбуждённый голос Шарля отозвался в паху Ферстаппена пульсирующим возбуждением. Он двинул бёдрами от простого, примитивного инстинкта, прижавшись к обтянутым плотной тканью джинс ягодицам плотнее.

— Ты такой восхитительно красивый, Liefje, — тонкие, подрагивающие от возбуждения и желания пальцы пианиста зарылись в волосы, едва ощутимо коснувшись лба. Шарль следил за каждой эмоцией: приоткрытые в испытанном наслаждении пухлые губы, плотно прикрытые веки, приподнятый подбородок, уводящий голову за прикосновением монегаска, открывая интимную потребность в постоянных прикосновениях. Леклер приблизился, целуя соблазнительные изгибы губ, чувствуя, как под его касаниями натягивается кожа — Макс улыбается.

— Я знаю, mon amour, — голос ломается, хрипит, вплетая шепчущие мотивы, заставляя пьяно растягивать гласные при каждом мелком поцелуе, коснувшемся широкой челюсти. Близость дурманит голову, горячие ладони Ферстаппена скатываются к бёдрам, большими пальцами подлезая под ткань свободных джинс, обводя бархатную кожу выпирающих костей и скатываясь ниже, совсем немного, достаточно, чтобы раззадорить, и слишком мало, чтобы этого хватило. — Пожалуйста, я ведь заслужил, — мольба в голосе очевидна, тембр ломается, тёмные брови изгибаются, горло сокращается от плаксивого, сиплого звука. Шарль прижимается к Максу обнажённой грудью, чувствуя, как его распалённое страстью дыхание обжигает изголодавшиеся по прикосновениям губы.

— Да, сегодня ты был очень хорошим мальчиком, — голос Ферстаппена едва слышен, всё его внимание сосредоточено на опьяняюще чистом, прозрачном океане зелёно-голубых глаз, в самом сердце которых, у зрачка, кругами молодой древесины прорастали ветви карего. Шарль едва заметно дрожал, безотрывно смотря на губы своего главного врага, главного проклятия и одновременно единственного спасения, что вонзилось в его выверенную, расписанную по кадрам жизнь принца Монако. Он жаждал каждого прикосновения так же отчаянно, как самой крохотной, мимолётной победы на трассе. Каждая отыгранная тысячная равнялась пропущенной мысли о нём. Каждый успешный обгон — неслучившийся поцелуй, страстный, жадный, забирающий контроль и звучащий как полноценный триумф. Макс знал это, потому что чувствовал то же самое, — Ты заслужил всего, чего бы не попросил, — Леклер льнёт ближе, выражая потребность физической близости без слов и сжимает похолодевшими пальцами покрытые короткой, колкой щетиной щёки.

— Всего? — в голосе Шарля трепещет надежда, откровенная, неприкрытая и совершенно невинная, словно он и правда не верит, что может брать столько, сколько ему захочется. Ферстаппен скользит ладонями по заманчивому изгибу спины, оглаживая напряжённые, забитые мышцы и пересчитывая позвонки подушечками пальцев.

— Абсолютно всего, Чарли, — обжигающие холодом пальцы медленно скользят по челюсти, задевают виски и уши, углубляясь. Макс чувствует, как по горячей коже под его ладонями пробежала волна грубых, сильных мурашек. Мышцы лица потянула откровенная улыбка — он знал, что эта форма имени будет звучать особенно, вызывать эти неподдельные эмоции. Леклер целует порывисто, резко, впиваясь разрядом тока и моментально овладевая всем телом, разогревая занемевшие в нежной мгле хриплых шёпотков тела.

Это поцелуй-катастрофа, массовое бедствие, проблема мирового масштаба. Это поцелуй-убийство, и Макс Ферстаппен готов штамповать своё тело и сознание столько раз, сколько понадобится очаровательному Шарлю Леклеру, чтобы умерить пыл своих жадных потребностей. Монегаск горбится, прижимаясь ближе, снова выгибает спину, когда голландец подаётся ему навстречу, отрываясь от спинки дивана, ёрзает бёдрами и удовлетворённо стонет, чувствуя совершенно прямую, открытую реакцию в ответ — потерянные выдохи в губы. Шарль целует снова, убивает, терзает, высасывает всю жизнь и удачу, скользя влажным кончиком языка по истерзанным его пытками губам, и отстраняется на долю мгновения, чтобы с чиширской, удовлетворённой улыбкой запечатлеть, как зависимый от этой болезненной любви Макс подаётся навстречу, жаждя вернуть потерянное ощущение близости. Вселенная схлопывается с оглушительным шумом их сбитого дыхания, оставляя только влажные касания губ, только шорох одежды и тихий, приглушённый вой крови в ушах. Голландец сжимает доводящие его бёдра и рычит в поцелуй от горького, сильного укуса. Шарль отрывается, сжимая широкие плечи, и выглядит диким, его глаза сверкают восторгом, улыбка сумасшедшая, тянущая щёки до мягких ямочек на коже, а губы влажные, подрагивающие и истерично пульсирующие. Макс чувствует на языке стальной привкус крови и бешенный, обречённо влюблённый гул сердца, застрявшего в горле. Нельзя любить так сильно. Невозможно.

— Всего, да? — Ферстаппен слышит усмешку. Горделивую, уверенную, какая бывает в моменты полного превосходства, лишь когда хитрый монегаск добивается своего, открывая миру настоящую, жадную до самой мелочной победы натуру. Макс собирает капли крови с губ языком и выдыхает остатки воздуха. Он любит его так сильно, что это причиняет почти физическую боль. Рвёт кожу и мышцы, калечит кости, тормошит вены и сосуды, устраивая тотальный хаос в установленном порядке организма. Это так жестоко, Шарль. Макс это так сильно лелеет.

— Сегодня, — поправка вышла брошенной в океан песчинкой. Шарль её заметил, как замечал всё, что бы ни сделал Макс. Но Шарль не был бы собой, если бы ему не было абсолютно плевать на любые поправки и корректировки. Он будет отвоёвывать каждый поул и подиум, каждый поворот и быстрый круг, каждый поцелуй и взгляд, если ему этого действительно захочется. И Ферстаппен будет ждать его. На каждой из ступеней подиума, на каждом повороте и в каждой тысячной времени. Будет стоять там с уже добытым рекордом и полной уверенностью, что Шарль его догонит.

French - Чёрт возьми

— Тогда мне не стоит тратить время впустую, — ладони монегаска чертят широкие плечи, ныряя вниз и быстро, без стеснения дёргая края тёмной футболки вверх. Одежда с лёгким, елейным шорохом опускается на пол. Открывшийся вид гипнотизирует и отвлекает. Шарль скользит кончиками пальцев от ключиц к мышцам широкой груди, его губ касается пакостливая улыбка, стоит пальцам сжать упругие мышцы. Макс тяжело, шумно выдыхает, не скрывая озорства, мелькнувшего в тёмном, тяжёлом взгляде, — Putain de merde, я так обожаю этих красоток, — заворожённо шепчет Леклер, сгибаясь сильнее, чтобы оставить на обманчиво мягкой на вид коже укус. Упругие мышцы напрягаются под его зубами и он стонет прямо в солёную от пота кожу, вслушиваясь в шумный выдох со стороны Макса.

Ферстаппен чертовски прав, когда говорит ему, что он жадный. Шарль готов сожрать его с потрохами, не оставив для этого мира даже костей. Готов поглощать каждую часть этого тела с жадностью одержимого. Его пальцы ведут по рёбрам и коже ниже, подушечки пальцев давят на кожу. И он знает, что в природе существует синдром спящих мышц, знает тело Макса наизусть, но болезненно прикусывает губы, когда чувствует, как под его пальцами напрягается сталь, потаённая под слоем бледной кожи. Судорога сковывает его бёдра, заставляя дёрнуться вперёд. Руки Макса сжимают его ягодицы, притиснув ближе, заставив проехаться, прижаться к выпирающей ткани его джинс. Это томительно, ужасно тесно, болезненно и так заводит, что он не может удержаться от желания откровенно откинуть голову назад. Бесстыдно, со всей прирождённой грацией человека, который убеждён в своей сексуальности. Лишнее тому подтверждение — восхищённый хриплый полустон Макса, едва не переходящий в низкий утробный рык. Шарль знает, что говорил о торопливости, говорил о времени и о желании ускорить процесс, но запоздало понимает, что прелюдия в который раз затянет их надолго, если не приложить усилия. Макс Ферстаппен умеет быть чертовски терпеливым, когда дело доходит до того, что он уже пробовал. Для него это не ново, даже если всё так же сильно заводит. Шарль всегда будет видеть в его глазах тот же страстный, оглушительный пожар желания, что видел несколько лет назад. Он никогда не станет желать его меньше, и Леклеру это льстит в половину так же сильно, как он бы этого хотел. Но раздражение сбивает с толку. Потому что Шарль никогда не научится быть терпеливым и спокойным. У него никогда не получалось.

French - Ты сведёшь меня с ума

— Tu vas me rendre fou, — усмешка тянет пухлые губы и Шарль не позволяет ответить, впиваясь в них как одержимый. Его пальцы давят на мягкие щёки, чувствуя широкие кости и моментальную, концентрированную отдачу. Пальцы Макса тянет вниз ткань джинс Леклера и он перекидывает ноги на одну сторону, стараясь помочь снять их не разрывая контакта.

Где-то в процессе снятия одной вещи и попыток не потерять контакт на полу оказываются также штаны Макса, накрывая светлые вещи Шарля пятном чёрной кляксы. Монегаск обнаруживает себя на спине, стоит ему наконец оторваться от поцелуя. Их дыхание напрочь сбито, губы пухлые и болят от ненасытного желания большего, глаза тёмные, забитые жадной, циркулирующей по венам страстью. Колени Шарля разведены в стороны и обнимают широкие бёдра Макса. Ферстаппен скользит влажными касаниями по шее, покрывая кожу метками. Укусами, болезненными и злыми, засосами, мягкими, долгими, до ноющей кожи и пурпурных бутонов, обещающих раскрыться завтра фиолетовыми синяками. Шарль ворошит его волосы, позволяя любые метки. Потому что он знает, как его мужчина это любит. Потому что ему чертовски нравится знать, что он кому-то всецело принадлежит. У Шарля подгибаются пальцы на ногах, когда горячие, мозолистые руки Макса скользят по внутренней стороне его бёдер. Это движение привычное, желанное, обещающее скорое удовольствие. От него заходится глухое сердце, от него ноет внизу живота и горит кожа. Леклеру кажется, что быть более убитым просто физически невозможно, но над ним нависает Макс Эмилиан Ферстаппен, он чертовски нежен с ним и знает каждый миллиметр его кожи, а Шарль так оглушительно и бесповоротно влюблён, что не помнит даже своего имени. Говорить, впрочем, хочется только чужое.

French - Мой Макс... Пожалуйста

— Макс.... Mon Макс... S'il vous plaît, — Ферстаппен отрывается от сладкой кожи и пристально смотрит в глаза. Его радужка сожрана тьмой зрачка, лишь тонкая нить ледяного океанского бриза плещет в самых краях крохотным ободком. Брови сдвинуты к переносице, широкая челюсть расслаблена, губы приоткрыты и одержимо блестят. Шарль думает, что возможно, только возможно, мог бы стать верующим, если бы его бог выглядел так. Его пальцы цепляются в мягкие, отросшие волосы и тянут Макса ближе. Поцелуй становится мягче и медленнее.

Ферстаппен наклоняется и тянется вниз, к сброшенной на пол одежде, стараясь не разрывать поцелуя. Шарль недовольно ворчит, когда их губы всё же разрываются, но возмущение быстро сменяется понимающим мычанием. Макс отстраняется, садясь на пятки меж его ног. Крохотный тюбик смазки выглядит в его пальцах почти смешно, а блестящий блистер презерватива — до дрожи знакомо. Леклеру почти стыдно, что так много вещей вызывает у него волны возбуждения просто по инстинкту, от привычки, выработанной повторяющимися из раза в раз действиями. Шарлю становится чертовски холодно без отобранной близости, его кожа покрывается мурашками, а спина выгибается, бёдра ёрзают из стороны в сторону, и член несколько раз дёргается на животе, выделяя мутные капли преэякулята. Он уже собирается подогнать Макса ударом колена, но тот возвращается сам, извиняясь целует плечо и шею с левой стороны, пока правая его рука осторожно, стараясь действовать максимально расслабляюще, мажет тёплой смазкой по кольцу мышц. Шарль кусает губы и несколько раз облизывает их, цепляясь пальцами в плечо Макса и спинку дивана. Первый палец попадает внутрь почти без сопротивления, но Шарль затихает, прикрывая веки и позволяя своему дыханию выровняться в расслабляющий, умиротворяющий ручей. Макс двигает рукой не сразу, на пробу, добавляет второй лишь к моменту, когда напряжённые мышцы ног Шарля перестают так напряжённо дрожать. Дальше становится проще. Ферстаппен отвлекает поцелуями и внимаем, шепчет на ухо, ловит взгляд и постоянно, бесконечно хвалит. Шарль смотрит ему в глаза с приоткрытым ртом, не контролируя рваные вздохи и стоны, концентрируется на словах и давлении длинных пальцев, заполняющих пустоту внутри.

— Макс... Мм-! — подушечки влажных пальцев задевают чувствительную точку внутри и Шарля почти подбрасывает, несколько движений на манер ножниц и Макс оставляет на губах долгий, вдумчивый поцелуй. Неторопливый, спокойный, призванный позволить расслабиться и отвлечься. Шарль всё равно разочарованно стонет, когда внутри становится пусто. Он подаётся бёдрами назад и вверх, надеясь, что это ощущение продлится не долго.

Ферстаппен расправляется с блестящей пачкой призерватива едва ли не одной рукой, потому что вторую Шарль наотрез не отпускал. Леклеру почти смешно с того как злобно пыхтел ему в губы Макс, жадный до физической близости и желания наконец-то оказаться внутри. Не проходит и минуты, как голландец оказывается в более удобном положении, приподнимая одной рукой бёдра, чтобы удержать у себя на коленях, а второй обхватывая чувствительный, оставленный без внимания член Шарля. Монегаск не сдерживает вскрика и закатывает глаза, ощущений вышло слишком много для пары секунд, чем Макс охотно пользуется, добавляя ещё одно - медленно, с равномерными паузами загоняя член в его горячее, пульсирующее нутро. Пауза после пошлого, громкого и влажного соприкосновения бёдер Макса с задницей Шарля выдержана просто для того, чтобы дать Леклеру время отдышаться и прийти в себя. Но он упрямый, он жадный и он безумно хочет больше. Шарль приподнимется на локтях и отползает, прикусывая нижнюю губу, Макс, чувствуя ускользающее движение тянется следом и меняет угол. Леклер не жалеет о своей шалости ровно до момента, пока грибовидная головка не целует его простату глубоко внутри, а тело не сотрясает волной электрического тока, охватившей мышцы. Макс медленно опускает голову вниз и не скрывает хищной, идиотской полуулыбки поднимая испачканную спермой Шарля руку. Монегаск, переводя дыхание от неожиданного, ускользнувшего от него окончания переводит взгляд от своего члена на руку и лицо абсолютно собой довольного голландца, прежде чем фыркнуть.

— Ты сам виноват, — и Шарль считает себя абсолютно правым, потому что да, он часто кончает первым, и да, это почти всегда вина Макса. Потому что, во-первых, надо быть осторожнее со своим чёртовым членом, а во-вторых, надо быть осторожнее с Шарлем. Леклер уже было собирался кивнуть себе в знак согласия с приведёнными оправданиями, когда Макс повёл бёдрами, двигая охваченный горячими мышцами член и сбивая дыхание.

— Мне стоит чувствовать себя виноватым? — Шарль знает, что он улыбается. Ему не нужно смотреть и концентрировать плывущий взгляд, не нужно думать о том, что Макс едва слышно мычит, потому что, вероятно, слизывает сперму Шарля со своих пальцев. И то, что это оказывается правдой, когда Шарль всё же косит глаза в его сторону, — бред умолишённого и убийство в самом прямом обозначении. Щёки Шарля просто не должны пылать сильнее, чем раньше.

— В качестве извинений можешь наконец трахнуть меня, придурок, — Макс удовлетворённо хмыкает, и Шарлю бы правда хотелось его убить, придушить своими бёдрами во время минета или, может, всё же руками, пока он скачет сверху, или поднять сейчас руки, обхватив его широкую шею ладонями, и как минимум заставить перестать издавать эти горделивые самоуверенные звуки. Впрочем, Макс не был бы Ферстаппеном, если бы в следующую секунду после этой мысли у Шарля осталось бы в голове хоть что-то, кроме отчаянного желания просить быть быстрее и грубее. 

Руки Макса крепко держат бёдра, Шарль запоздало думает, что завтра там, вероятнее всего, останутся синяки. Макс двигается так быстро и расчётливо, будто секс — это очередная гонка, в которой он выйдет с уверенностью четырёхкратного чемпиона мира. Его толчки глубокие и резкие, его бёдра целуют упругую кожу задницы Шарля, обещая болезненное раздражение от постоянного столкновения потной, испачканной смазкой кожи на следующий день. И Шарлю так чертовски мало, когда он цепляется руками в обивку дивана, даже не думая о том, что за стенкой могут оказаться люди, что они кому-то мешают и не дают спать, что завтра ему, вероятнее всего, придётся проклясть не только себя и Макса, но и весь мир за то, что после победы ему всё ещё нужно таскаться по мероприятиям Феррари. Но сейчас он отчаянно хочет только больше. Больше движений, больше горячего, большого члена, ласкающего его простату до ноющего, нарастающего наслаждения, больше влажных ладоней, скользящих большими пальцами по косточкам его выпирающих бедренных костей, больше Макса, такого далёкого, напряжённого, увлечённого, смотрящего сверху вниз с диким, концентрированным восторгом. Его глаза скользят по телу Шарля, ловят дрожь от каждого толчка, скользящие по коже капли пота и перекатывающиеся мышцы на спортивном, эстетически идеальном теле.

French - Иди ко мне, прошу

— Viens me voir, s'il te plaît, — сбитым шёпотом тянет Шарль, изголодавшийся по прикосновениям и до крови искусавший губы. Макс опускается моментально, как собака, сорванная с поводка, на котором просидела половину своей жизни. Он не спрашивает, что нужно, не задаёт никаких вопросов — целует сразу и глубоко, запускает обе руки во влажные каштановые волосы, стараясь не прекращать замедлившиеся толчки. Шарль стонет прямо в губы, потому что каждое круговое движение широких бёдер Макса задевает чувствительный комок нервов, а член Леклера пульсирует от желания, зажатый меж кожей их животов.

Поцелуй долгий, липкий, медленный. Они отрываются на мгновения, крошечные, жалкие, нещадно короткие, лишь для глотка воздуха. Макс быстро возвращает руки к бёдрам, прислушиваясь к сбитому дыханию. Близко. Они оба очень близко. Он приподнимает и сползает чуть выше, толчки возобновляются, но становятся тяжелее, глубже. Он выходит почти полностью, чтобы возгнать член по самые яйца, вслушиваясь в сбитые полувскрики Шарля. На заключительном толчке они едва не липнут друг к другу, Леклера нещадно трясёт, он закатывает глаза и приподнимает колени, Макс облегчённо, протяжно стонет ему в шею, вжимаясь в дрожащие бёдра с такой силой, словно их тела могли бы слиться воедино при особо сильном желании.

Воздух в номере тяжёлый и вязкий. Пропитан сексом и человеческой усталостью. Вещи так и остались смятой кучей у дивана, за окном перестала орать музыка, улицы поредели, но неона меньше не стало. Кажется, весь Лас-Вегас горит им постоянно, днём и ночью. Пальцы Макса скользят по обнажённому плечу Шарля, выводя одному ему понятные узоры. Его грудная клетка размеренно опускается и поднимается, циркулируя дыхание. Кожа пахнет чистотой и недавно использованным гелем для душа с какими-то фруктами. Шарль не знает, какими точно, но ему нравится. Он поворачивает голову, скользя щекой по бледной коже груди, и встречается взглядом с сонными, но пристально следящими за ним глазами. Шарлю почти смешно. Он правда думал, что Макс уже спит. Они молчат. Тишина мягкая, лёгкая, наполнена умиротворённой, сладкой простотой и невысказанной нежностью. Шарль шевелит рукой и находит свободную ладонь Макса, спрятанную под одеялом. Их пальцы переплетаются привычно, ловко и удобно, словно две части пазла, идеально подходящие друг к другу.

— Нам нужно поспать хотя бы пару часов, — улыбчиво тянет Шарль, и Макс не меняется в лице. Молча поднимает ладонь к каштановым волосам, заправляя выбившиеся локоны и самостоятельно растрёпывая только что собранный порядок. Он только медленно согласно кивает, обозначая своё немое согласие. Шарлю нравится такой Макс. На самом деле Шарлю нравится вообще любой Макс, но такой ему нравится больше. Что ж, об этом можно подумать завтра. Пока что он прикрывает глаза и удобнее прижимается к тёплой груди, удовлетворённо сопя под мягкими поглаживаниями по голове.