abominable.

Осень выдалась промозглой. Мелкий дождь барабанил по темным стеклам гостиной Блэков, и Регулус сидел в кресле у камина, грея ладони о чашку остывшего чая. В доме было тихо — слишком тихо. Мать уехала, регулус не знал куда, да и неважно было, отец заперся в своем кабинете с графином огневиски, а эльф бесшумно двигался по коридорам, боясь лишний раз вздохнуть.

Регулус смотрел на огонь и думал о будущем.

Не о том будущем, которое прочили ему однокурсники — министерская карьера, выгодный брак, скучная жизнь до глубокой старости. Он думал о новом будущем. О том, о котором шептались в темных гостиных, о котором писали между строк в «Пророке». О будущем, где магический мир перестанет прятаться, перестанет прогибаться под магглов, перестанет гнить в своей лени и самодовольстве.

Лорд говорил о порядке. О силе. О том, что чистота крови — не прихоть старых семей, а гарантия того, что магия останется великой. Регулус верил в это. Верил так же искренне, как в детстве верил, что если сильно захотеть, то бумажный дракон долетит до самой луны.

Старший брат не понимал этого. Сириус всегда смотрел на традиции как на клетку, на прошлое семьи — как на позор, на чистоту крови — как на бредни выживших из ума стариков. Регулус помнил их последний разговор перед побегом Сириуса. Брат кричал, что они живут в склепе, что мать — тиран, что отец — тряпка, а сам Регулус — слепой щенок, который бежит за стаей прямо в пропасть.

— Ты просто не хочешь видеть, — тихо сказал тогда Регулус пустой комнате. — Ты никогда не хотел видеть ничего, кроме своей свободы.

Сириус ушел. А Регулус остался. И доказал, что он — настоящий Блэк. Он принял Метку.

Первая боль была обжигающей. Лорд коснулся палочкой его левого предплечья, и Регулус почувствовал, как что-то темное, тяжелое вползает под кожу, сворачивается там кольцами, оставляя после себя багровый след. Было страшно. Было больно. Но когда Лорд поднял на него глаза — холодные, бездонные, но при этом наполненные странным одобрением — Регулус понял: это стоит того.

— Ты сделал правильный выбор, Регулус, — голос Лорда звучал тихо, но в тишине пустого зала каждое слово отдавалось эхом. — Ты не похож на своего брата. В тебе есть стержень. Ты будешь полезен.

— Я сделаю все, что вы прикажете, Лорд, — выдохнул Регулус, и в тот момент это было правдой.

Первое задание пришло через месяц.

Лорд вызвал его лично, в тот самый зал, где Регулус получал Метку. Рядом стояли Лестрейнджи — Беллатрикс смотрела на него с привычным презрением, Рудольфус курил сигарету, пуская кольца дыма к высокому потолку.

— Семья магов, — Лорд протянул ему пергамент. — Трое. Муж, жена, ребенок. Муж работает в Министерстве. Слишком много болтает. Слишком много знает. Слишком громко осуждает наши идеи.

Регулус пробежал глазами по строчкам. Адрес. Имена. Возраст ребенка — семь лет.

— Я должен… — он запнулся, поднимая взгляд на Лорда. — Что именно я должен сделать?

— Напугать, — Лорд улыбнулся, но улыбка не коснулась его глаз. — Просто напугать. Покажи им, что бывает с теми, кто сует нос не в свои дела. Разбей пару тарелок. Подожги занавески. Пусть знают, что Темный Лорд видит все. Беллатрикс научит тебя паре хороших проклятий, не смертельных, но неприятных.

— А если они не послушаются? — спросил Регулус, и голос его дрогнул.

— Тогда в следующий раз поедешь не ты, — Лорд склонил голову набок, разглядывая его, как любопытный экспонат. — Поедут Лестрейнджи. И ребенок уже не отделается разбитой тарелкой. Ты хочешь этого, Регулус?

— Нет, Лорд.

— Вот и отлично. Значит, ты сделаешь свою работу чисто и аккуратно.

Той ночью Регулус стоял у окна спальни и смотрел на черное небо. Ему было страшно. Не за себя — за тех, кого он должен был напугать. Он представлял их дом, уютный, теплый. Представлял мальчишку семи лет, который спит в своей кроватке, обнимая плюшевого дракона. Таким же, наверное, был и Сириус в семь лет — беззащитным, доверчивым, верящим, что старший брат всегда защитит.

Я делаю это ради порядка, — сказал он себе. — Ради будущего. Ради того, чтобы магический мир стал сильнее. Если они не будут болтать, никто не пострадает.

Дом оказался именно таким, каким он его представлял — аккуратным, с садиком перед входом, с горшочками цветов на подоконниках. Регулус стоял под мантией-невидимкой и смотрел, как женщина лет тридцати поливает эти цветы. Внутри дома мелькал мужчина, а где-то в глубине слышался детский смех.

Просто напугать.

Он поднял палочку.

Дальше все было как в тумане. Двери открывались сами собой, окна захлопывались с грохотом, посуда взрывалась, осыпая кухню осколками. Женщина закричала, мужчина выхватил палочку, но Регулус был быстрее — «Экспеллиармус!», и палочка отлетела в угол. Потом он увидел мальчишку. Тот стоял в дверях, сжимая в руках игрушечную метлу, и смотрел прямо на то место, где стоял Регулус под мантией. Глаза у ребенка были огромные, испуганные, полные слез.

— Не смейте! — закричала женщина, закрывая сына собой. — Не трогайте его, он же ребенок!

Регулус замер.

Он ребенок. Он не виноват. Он вообще никто в этой войне.

Он вспомнил слова Лорда: «Если они не послушаются, в следующий раз поедут Лестрейнджи. И ребенок уже не отделается разбитой тарелкой».

— Уезжайте, — сказал он, сбросив мантию.

Женщина ахнула. Мужчина, лежащий на полу, попытался подняться. А Регулус стоял перед ними — молодой, красивый, с гербом Блэков на мантии, с черной меткой на руке, которую он так старательно прятал под рукавом.

— Уезжайте сегодня же. Смените имя. Исчезните. Если останетесь — в следующий раз я не приду. Придут другие. Они не будут разговаривать.

Он аппарировал, не дожидаясь ответа.

Лорд был доволен.

— Молодец, Регулус, — голос Волдеморта лился медом, когда они встретились в следующий раз. — Ты проявил инициативу. Ты показал им милосердие, но при этом выполнил задание. Они уехали? Да, уехали. Никто их больше не видел. Значит, сработало. Ты настоящий Блэк.

Дома, в ванной на Гриммо, Регулус тер руки щеткой, пока костяшки не покраснели, пока вода не стала горячей почти до кипятка. Ему казалось, что на коже осталось что-то липкое, грязное, чего нельзя смыть обычным мылом. Он смотрел в зеркало и видел свое лицо — бледное, с темными кругами под глазами. Оно было чужим.

Я спас их, — подумал он. — Я предупредил. Я дал им шанс.

Но почему же тогда так гадко на душе?

Прошел год.

Запугивание стало обычным делом. Регулус научился держать лицо, когда люди падали перед ним на колени, когда дети плакали, когда взрослые мужчины теряли сознание от страха. Он научился не смотреть в глаза жертвам. Он научился делать свою работу чисто и аккуратно, как велел Лорд.

Потом пришли пытки.

Первым был парень. Молодой, наглый, пойманный на задании. Беллатрикс притащила его в подвал какого-то заброшенного особняка и сказала:

— Развлекайся, малыш Блэк. Лорд хочет знать, где их штаб.

Регулус смотрел на связанного человека и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.

— Я не умею, — сказал он тихо.

— Научишься, — Беллатрикс рассмеялась, и смех ее звенел стеклом. — Круцио — оно само все делает. Главное — хотеть. Хотеть, чтобы ему было больно. Хотеть, чтобы он заговорил. Представь, что это он убил твоего брата. Представь, что это он сжег твой дом. Разозлись.

Регулус попытался. Он поднял палочку, посмотрел на аврора, представил Сириуса — живого, здорового, ненавистного, но все же брата. Представил, что этот человек мог бы сделать с их семьей. Злость пришла — холодная, липкая, как змея, выползающая из темноты.

— Круцио!

Юноша закричал. Кричал долго, пока Регулус не опустил палочку, тяжело дыша. Перед глазами плыло, в ушах звенело. Беллатрикс хлопала в ладоши.

— Молодец! Еще разок, он еще не готов говорить.

Он пытал его три часа. Парень так и не заговорил — умер от болевого шока, захлебнувшись собственной кровью, когда Беллатрикс решила, что Регулусу пора учиться убивать.

Лорд похвалил и его.

— Ты делаешь успехи, Регулус. Ты преодолеваешь себя. Это дорогого стоит. Настоящий Блэк не боится испачкать руки.

Дома Регулус снова тер руки. Тер до крови, до содранной кожи, пока мать не постучала в дверь ванной:

— Регулус, что ты там делаешь? Ужин стынет.

— Иду, мама.

Он посмотрел в зеркало. Из зеркала на него смотрел кто-то чужой. Глаза пустые, безжизненные. Губы плотно сжаты. На левой руке, под длинным рукавом пижамы, чернела Метка.

Я убил человека. Я пытал его часами. А потом пошел ужинать.

Ему стало дурно. Он едва успел добежать до унитаза.

Третье убийство далось легче.

Пятое — еще легче.

А потом наступил момент, который Регулус запомнит на всю оставшуюся жизнь — короткую, как он тогда думал, жизнь.

Задание было простым: убрать предателя. Семья магов, которые укрывали беглых магглорожденных. Лорд сказал: «Без свидетелей». Это значило — всех.

Регулус вошел в дом ночью. Спали все: отец, мать, двое детей — лет десяти и пяти. Он стоял над кроваткой младшей девочки и смотрел на ее спокойное лицо. Она улыбалась во сне. Наверное, ей снилось что-то хорошее.

Я не могу, — подумал он. — Это же ребенок. Она ни в чем не виновата.

Но Лорд сказал: «Без свидетелей». А ослушаться Лорда — значит стать таким же, как Сириус. Предателем крови. Ничтожеством.

Регулус поднял палочку.

— Авада Кедавра.

Зеленая вспышка осветила комнату. Девочка перестала улыбаться.

Дальше он работал как автомат. Мальчик. Мать. Отец. Четыре зеленые вспышки. Четыре безжизненных тела. Четыре души, которые он только что отправил в никуда.

Он аппарировал домой, прошел в ванную, включил воду и начал мыть руки. Тер щеткой, тер мылом, тер, пока вода не стала розовой от крови — его собственной, с содранных костяшек. Но грязь не смывалась. Она была внутри. Под кожей. В мозгу. В той части души, которую он считал своей.

Он поднял глаза на зеркало и замер.

Он смотрел на свое отражение и не чувствовал ничего.

Ни боли. Ни стыда. Ни ужаса. Пустота. Абсолютная, звенящая пустота. Он убил ребенка, убил семью, а его сердце билось ровно, руки не дрожали, в голове было ясно и холодно.

Я стал им. Я стал тем, кого боялся. Я — машина.

Воспоминание пришло внезапно, яркое, как вспышка — они с Сириусом во дворе особняка, лето, солнце, ветер. Сириус запускает бумажного дракона, оранжевого, с длинным хвостом, и кричит:

— Смотри, Регги, смотри, он летит! Выше, выше! Он долетит до луны, вот увидишь!

А маленький Регулус бежит за ним, спотыкается, падает в траву и смеется. Смеется громко, счастливо, потому что рядом брат, потому что дракон правда летит, потому что мир огромен и полон чудес.

Теперь вместо дракона перед глазами стояло лицо мертвой девочки. Спокойное, улыбающееся во сне. И его собственное лицо — без эмоций, без жизни, без души.

Регулус Блэк медленно сполз по стене ванной на пол, обхватил голову руками и замер.

Мысль пришла тихо, как вор в ночи.

Если я умру, я перестану быть этим. Если я умру, я, может быть, верну себе душу. Если я умру — это будет мой выбор. Не его.

Он поднял голову и посмотрел на крючок для полотенец. Крепкий. Металлический. Выдержит.

Это не трусость. Это единственный способ остаться человеком.

Он смотрел на крючок для полотенец и думал: Нет. Слишком низко. Слишком обыденно.

Встал. Ноги не слушались, пришлось ухватиться за край раковины. Вода все лилась, розовая, теплая, бессмысленная. Он закрыл кран, и тишина навалилась такой тяжестью, что захотелось закричать. Но кричать было нечем — голос умер там, в спальне девочки, вместе с ее последним вздохом.

Регулус вышел из ванной. Прошел мимо своей спальни, мимо портретов предков, которые спали в своих рамах, свернувшись калачиком. Поднялся на второй этаж, в парадную гостиную. Ту самую, где мать принимала гостей, где пахло нафталином и старой пылью, где на потолке висела тяжелая хрустальная люстра — фамильное достояние, доставшееся еще от прабабки.

Она сверкала в темноте, отражая скудный свет уличных фонареи‌. Хрусталь, бронза, толстая цепь. Выдержит.

Регулус стоял под ней и смотрел вверх. Шея болела от запрокинутой головы, но он не мог отвести взгляд. Люстра казалась ему сейчас единственным светлым пятном в этом мире — холодным, искусственным, но светлым.

Я не хочу умирать.

Мысль пришла и ушла, не зацепившись. Потому что тот, кто не хотел умирать, умер уже давно. Может быть, в тот момент, когда он впервые поднял палочку на беззащитного. Может быть, когда поставил Метку. Может быть, когда промолчал, глядя, как Сириус уходит из дома, и не окликнул его, не побежал следом.

Он обошел комнату, собирая нужное. Ремень от парадной мантии — широкий, прочный, с пряжкой в виде змеи, фамильный герб Блэков. Табурет из кабинета отца — тяжелый, дубовый, обитый бархатом. Веревка не нужна. Ремень — это правильно. Это по-блэковски. Своими руками, своей кожей, своей кровью.

Он придвинул табурет под люстру. Закинул ремень на цепь, продел конец в пряжку, затянул петлю. Проверил — держит. Потом вдруг замер, вспомнив что-то важное.

Пергамент. Чернила. Нужно оставить письмо. Так полагается. Так делают все, кто уходит сам.

Он спустился в свою комнату, достал из ящика стола лист пергамента и перо. Сел за стол, глядя на чистыи‌ лист. Что писать? «Прощайте»? «Простите»? «Я больше не мог»?

Рука замерла над пергаментом. Мыслей не было. Чувств тоже. Пустота внутри не желала заполняться словами.

Он написал только одно:

Я не хотел стать этим. Простите, что не справился.

И подпись: Р.А.Б.

Без даты. Без объяснении‌. Без прощаний. Кто поймет — тот поймет. Кто не поймет — тому и не нужно.

Он вернулся в гостиную. Взял в руки петлю, помял ее, примеряясь. Кожа пахла новой вещью — мать купила этот ремень ему на совершеннолетие, чтобы носил с гордостью, как настоящий Блэк. Что ж, мама, ты получишь своего настоящего Блэка. Только уже холодного.

Он влез на табурет. Надел петлю на шею. Кожа легла плотно, холодно, почти ласково. Пряжка уперлась в кадык.

Регулус закрыл глаза.

Перед внутренним взором пронеслись лица. Мать — строгая, любящая своей тяжелой, душащей любовью. Отец — вечно пьяный, вечно отсутствующий. Сириус — злой, свободный, ненавидящий. Девочка с улыбкой во сне. Аврор, захлебнувшии‌ся кровью. Женщина, закрывающая собой ребенка. Мужчина, ползущий за палочкой.

И дракон. Бумажный, оранжевый, с длинным хвостом. Он летит выше, выше, к самой луне.

Прости, Сириус. Ты был прав. Во всем.

Регулус открыл глаза и шагнул в пустоту.

Хрусталь зазвенел. Люстра качнулась, осыпая его дождем ледяных искр. Ремень впился в шею, перекрывая дыхание, ломая хрящи, вышибая из легких последний воздух. Ноги дернулись, ища опору, не находя. Темнота поползла от краев зрения к центру, заливая все черным, тяжелым, густым, как патока.

Последняя мысль была странной, почти смешной:

А люстра все-таки красивая.

Кикимер нашел его утром.

Домовой эльф поднимался в гостиную, чтобы протереть пыль с фамильного фарфора, и замер на пороге, прижимая тряпку к груди. Хозяин Регулус висел под люстрой, слегка покачиваясь от сквозняка. Лицо его было спокойным. Почти счастливым.

Кикимер не закричал. Эльфы Блэков не кричат. Он только подошел ближе, посмотрел в остекленевшие глаза своего мальчика, которого нянчил с пеленок, которому подавал игрушки, которого любил больше жизни, и тихо, одними губами прошептал:

— Хозяин Регулус...

А потом развернулся и побрел вниз — будить хозяйку. Потому что таков долг эльфа. Потому что таковы правила. Потому что даже в доме, где повесился наследник, надо подавать завтрак вовремя.

В доме Блэков на Гриммо, 12, снова стало тихо. Только люстра тихонько позвякивала хрусталем..