Зыбкость

Сонхва перебирал волосы Минги, спящего на его груди, и пытался понять, когда и как всё пошло под откос.

С момента, как они разошлись с Хонджуном? С дебюта? С самого рождения?

Или с того вечера, когда он в очередной раз плакал в номере, беззвучно глотая слёзы и ненавидя своё тело?

Сигарета истлела до фильтра, и он убрал её, прикурил новую, вдыхая смесь шоколада и ментола, самую ненавистную по запаху для Хонджуна. А ему она нравилась. До безобразия.

Минги тоже. Тот даже подсел на шоколадные драже с мятой.

Для омеги Сонхва считался слишком мускулинным и даже страшным. Ему это говорили постоянно, с момента подтверждения пола. Слишком высокий, слишком худой, слишком резкие черты. Половое развитие тоже пошло одним местом, у него не было нормального цикла течки, низкая чувствительность к феромонам, да и гормонально его профиль больше подходил альфе.

От взглядов семьи хотелось снять с себя кожу.

От взглядов в агентствах тем более.

Согласовали его с грехом пополам именно в группу альф.

Сонхва не знал, сколько выдержит среди них. Он ждал насмешек, ждал унижения, он привык. Он совершенно не был готов к той безопасности и принятию, которые нашёл. Когда Хонджун наорал на их менеджера, сказавшего, что Сонхва слишком страшный, чтобы надеяться на послабления для омеги, в нём что-то оборвалось.

Он никогда так не плакал, тем более прилюдно. Нельзя! Немыслимо! Он был жёстким, был правильным, спокойным, непоколебимым, он был... он просто захлёбывался, пытаясь выплюнуть все годы накопленных обид.

Конечно, он влюбился.

Словно вся Земля сузилась до Хонджуна. А орбита до остальных ребят.

И это было до смешного очевидно, хотя он очень старался подавить свои чувства.

Снова плакал в одиночестве, почти беззвучно, прижимая к лицу лёд или холодные полотенца, чтобы не оставалось следов. Снова стал надёжным хёном, смягчающим бешеный нрав капитана. Матерью группы. Матерью хотя бы так.

Тот вечер был таким же как все. Они отработали концерт, разошлись, устало напихавшись еды, и за закрытой дверью, наедине с собой, Сонхва снова накрыло чувством, как же ему здесь не место. Ошибка. Случайность. Глупость, которая может оборваться в любой момент. И он сам его приближает, усложняя.

Стук в дверь вырвал его из омута, бросил на кафельный пол, судорожно хватать губами воздух. Сонхва подорвался, запахнул рубашку, скрывая следы ногтей, зачесал чёлку вперёд. Он был уверен, что этого хватит. Как хватало всегда, потому то люди с удовольствием не замечают.

Не хватило. Хонджун тогда втолкнул его внутрь, долго отчитывал, потом утешал, а потом...

— Хва, посмотри на меня. Нет, лучше, — он схватил его ладонь и прижал к своему паху. И даже через плотные джинсы Сонхва чувствовал, как он возбуждён. — Это не адреналин. Это ты.

Его самый первый секс в жизни, полный неловкости и мучений, потому что смазку Хонджун не додумался принести, а его тело не особо на неё щедрилось... Да и опыта обоим отчаянно не хватало.

И всё же, это было почти чудо. Он впервые столкнулся с реальностью, в которой его могли хотеть, и каждый поцелуй в машине, в комнате, в номере или прямо в студии, в надежде, что никто не распахнёт дверь, каждый секс, когда он сам или Хонджун зажимал рот, глуша стоны, менял его. Он начал смотреть на себя чужими глазами, учиться этому, даже нравиться себе. Пока не почувствовал себя по-настоящему красивым и притягательным в собственной коже.

Наверно, пиком этого чувства был момент, когда он вышёл на сцену в самом смелом наряде, предложенном стилистами, и дополнил хореографию новыми движениями, стал экстра, взрывая зал и... даже парней. Их новые взгляды окутывали его флёром.

Счастье.

Да, наверно, всё рухнуло именно в этот вечер.

Минги остановил его на третьей сигарете.

— Не дыми так, хён, — сонно щурился, слегка улыбаясь.

— Не буду, — Сонхва действительно потушил её.

Погладил Минги по лицу, дожидаясь, пока тот снова уснёт.

Прошло два года, а он продолжал думать об этом. Два года, череда связей, новые отношения.

Впрочем, почему новые.

Они никогда не называли происходившее отношениями. Вообще никак не называли. Просто жили в одной комнате, почти не расставались, трахались как одержимые, порой творили совсем дичь... ладно, он творил. Хонджун сильно ругался, когда он при всех выбрал вместо стула его бёдра, ожидая своей партии. Фотографии и этого момента, и очевидной реакции их обоих после гуляли по всему интернету, доводя фанатов до криков и буквами, и в тик-токах.

Даже без слов Сонхва был уверен, что дождётся и метки, и кольца, и посвящённой ему коллекции. Он мягко гасил чувства остальных ребят, пользовался подавителем, чтобы не фонить и не соблазнять без собственного желания. Вникал во все идеи и предложения Хонджуна, поддерживал его, чувствуя себя как никогда на своём месте.

Он был уверен, что тот сделает ему предложение в Норвегии.

Предвкушал, никуда не торопясь, смакуя каждый момент вместе. Особенно, когда отсняв материал для влога, менеджеры оставляли их одних.

— Я хочу, чтобы мы с тобой остались друзьями и коллегами.

Друзьями не получилось. Коллегами, да.

Сонхва отчаянно захотелось ещё покурить, но он обещал, что не будет. Оставалось только мягко накручивать светлые пряди на пальцы, вспоминая и пытаясь забыть совсем другую структуру.

Обратно они прилетели порознь. Сонхва два месяца просто не мог выносить Хонджуна рядом, бесился от любого чужого запаха на нём, блокировал аккаунты звёзд с мероприятий, выкладывавших совместные фото.

На его груди снова появились расчёсы.

Он думал, что придётся уйти. Закончить камбэк, потому что нельзя бросать ребят. Потом тур, потому что фанаты тоже ни в чём виноваты.

Никто не виноват.

Просто он неправильно понял. Не спросил. Не узнал. Да, сам дурак.

Поэтому он шёл в студию, в зал, в переговорные, на шоу, на сцену и вычёркивал этого дурака, мешавшего ему быть артистом. Быть айдолом. Быть хорошим хёном, на которого всегда можно положиться.

У него всегда было вино, сигареты и дорогие компрессы. Косметолог, визажист, красивые суммы на счёте, которыми можно покрыть почти что угодно.

Произошедшее тоже не получило имени и обсуждения. Просто они разъехались в разные квартиры, пересекались только по работе, приближались друг к другу исключительно по необходимости, а записываться Сонхва теперь предпочитал с Минги.

Первым в его дверь постучал Уён.

В том был джин, виски и бог весть что ещё после посиделок с Чонхо, а в Сонхва две бутылки вина. Уён выбрал какой-то совсем удушающе сладкий мускусный парфюм, успел получить засос на шее и потерять пару пуговиц, а его губы напоминали набухший бутон даже без помады.

Сонхва до сих пор не знал, зачем его впустил. Нет. Ладно, он знал. Потому что в чёрных глазах было обожание и желание, а на лице почти мольба, и его это завело.

Так освежало.

Уён был громким, неугомонным, он плёл на его коже целую паутину прикосновений, сплетающихся в одно ощущение. Слетал с тормозов от подчинения, от разницы между ними, от того что Сонхва во всех отношениях был больше. Жалобно заходился, когда Сонхва сидел на нём, сжимая внутри и давя на плечи.

И он совершенно не умел заметать дела под ковёр.

Даже если сам Сонхва, протрезвев и отоспавшись, замазывал засосы консилером, тщательно подбирая цвет, Уён носил следы его пальцев как медали. И вызывающе улыбался.

Им обоим стоило подождать. Может ещё пару месяцев, может полгода, но масло уже вылили в огонь.

Хонджун и Уён сцеплялись по любому поводу, а если его не было, создавали. Напряжение постепенно затронуло вообще всех.

И именно Сонхва получил от директора приказ убрать этот бардак. Потому что он старше. И потому что он — первопричина.

Сонхва так и сделал. Он прижал Хонджуна и напомнил ему, что тот сам хотел быть лишь коллегами. А носам коллег нечего делать в его белье.

И он отрезал Уёна. Потому что если тот не способен не смешивать личную жизнь с работой, то Сонхва этой личной жизнью быть не собирается.

Он сам не знал ради чего резал себя по живому, сохраняя лицо.

Он хотел, чтобы Хонджун одумался и опомнился. Просил прощения. Умолял.

И он хотел, чтобы Уён переехал к нему, крутился рядом, прижимался, произнося с придыханием «хён».

Наступил уже второй камбэк, и Сонхва сидел с непоколебимо прямой спиной, мягко улыбаясь в камеру, между Юнхо и Саном.

Ни Хонджун, ни Уён больше в его сторону не смотрели.

Следующие полгода отпечатались урывками . Он почти не спал, ехал с одних съёмок на другие, с записи к учителю вокалу, а от него на студию. Проекты, контракты... даже желанный выход на подиум прошёл в каком-то мареве.

Ему говорили, как он великолепен. Его осыпали вниманием и признанием. Ему выделили бюджет и дали бразды правления над индивидуальным проектом.

Он проверял в телефоне какой завтра день. Фотографировал еду, чтобы описать фанатам, что ел, иначе не вспомнил бы и под страхом смерти.

Только из-за этого он вообще помнил, что надо есть.

И благодаря ребятам, которые тащили его с собой, а он слишком дорожил оставшимися связями, чтобы прятаться в номере и напиваться до беспамятства.

— Сделать тебе какао?

Сонхва сморгнул и посмотрел на Минги.

— Сколько ты уже не можешь уснуть? — тот медленно сел, отыскал пижамные штаны.

Уличный свет скользнул по широкой спине, выделяя свежие царапины.

— Просто мысли навалились. Скоро новый тур, и...

— Врёшь. Опять думаешь об этих дураках?

— Я не...

— У тебя всегда такое лицо и проблемы со сном из-за них. Было и прошло, хён. Так что? Ромашковую бурду или какао?

— Не бурду, а чай.

— Пусть будет чай.

Чай у Минги и впрямь получался похожим на бурду, но он был тёплым. И подан в постель.

— Прости...

— За что? Я прекрасно знал, на что иду. И я тебе говорил, — Минги наклонился, нежно поцеловал его. — У тебя есть всё время мира. Мы никуда не спешим.