Звёзды

Кондиционер не может противостоять жару девичьих щёк. Чуя прислоняется к кожаному подголовнику, устремляя рассеянный взгляд в окно. На улице — редкие снежинки. Снегопад, если его можно так назвать, начался ещё утром, но лишь едва успел покрыть тротуары тонким невесомым слоем, тотчас липнущим к подошвам прохожих. Зимней сказки в этом году ждать не стоит.

Чуя упирается ступнями в спинку водительского сидения — туфли на высоком каблуке отправились на свободное переднее, как только она очутилась внутри. Молчаливый водитель терпит любые выходки исполнительницы: музыку погромче, опустить заднее стекло, сделать круг по соседней улице. Выслушать жалобы на «анэ-сан», не позволившую садиться за руль мотоцикла. Учтиво кивать и хвалить дизайн «парного с моей девочкой Гин» новогоднего маникюра, даже если светоотражающее покрытие слепит и мешает следить за дорогой.

Домой совершенно не хочется, морозный воздух манит в свои объятия, игриво забираясь в волосы. Несколько снежинок кружатся по салону, оседают на ближайшую поверхность и превращаются в тёмные пятна. От бесцельного блуждания в сплетениях бессвязных мыслей Чую отвлекает до боли знакомый силуэт под фонарём перекрёстка.

Запрокинув голову и щурясь от бьющего в глаза резкого света, Дазай ловит ртом снежинки. Не статично в ожидании чуда, нет, это было бы слишком просто для такой, как она. Дазай подстраивается под траекторию каждой, приближающейся к ней ближе чем на полметра, путается в ногах, оступаясь.

Двадцать лет — ума так и нет.

В наказание снежинки холодят ей нос, цепляются на края топорщащейся обкусанной кожи губ, хрустят микроскопическими кончиками, падая за ворот и растекаясь по коже бодрящим каплями…

Наверное.

Чуе, сидящей в тёплом салоне и прождавшей треть отмеченного светофором времени, отсюда не видно — фантазия дорисовывает всё сама. Реальность же такова, что в волосах Дазай путаются маленькие остроконечные звёзды, золотые и серебряные, покрытые дешёвой, местами слезшей краской. Такие же красуются на её колготках, украшая тонкие ноги от икр до середины бедра. Возможно, даже выше, но юбка мешает рассмотреть. Надо же, чёрт возьми. Дазай и юбка. Тандем, ради которого в своё время Мори-сан платил щедрой прядью выпавших от стресса волос.

Продолжит крутиться — застудит себе всё, дура.

Чуя подаёт короткий знак водителю. Тот безмолвной тенью выплывает из салона, блокирует все окна и двери в целях безопасности, после чего направляется к Дазай. Бедолага, он в Портовой Мафии новенький и совершенно не знает легенду в лицо. Но, согласно поручению вышестоящей, обязан проводить в салон со всем возможным почтением. Чуя сильно рискует, идя на такой шаг. Но ей любопытно, как Дазай отреагирует, увидев знакомую марку авто. Создаст драму, собирая вокруг прохожих, чтобы затеряться в толпе и избежать стрельбы? Притворится послушной, чтобы устранить конвой их же оружием, находясь непосредственно в салоне? А может, устала бороться и невозмутимо примет судьбу?

Дазай изображает перед мужчиной невинность, скрещивая руки за спиной, как пойманная за распитием школьница. Прикрываясь фонарём, щурится, безуспешно всматриваясь в тонированные стёкла. Шишки Порта всегда сидят на заднем сидении, но тонировка не позволяет разглядеть ровным счётом ничего, кроме собственного отражения. Чуя прекрасно осведомлена об этом, потому небрежно облокачивается о стекло, подперев кулаком щёку.

Тошнота непроизвольно подкатывает к горлу — Дазай улыбается. Хочется влепить поганице затрещину, чтобы не лыбилась так оскорбляюще искусственно.

Кому угодно, но не Чуе.

Светофор давно горит нужным цветом, машины недовольно объезжают по соседней полосе, не решаясь сигналить. Дазай что-то спрашивает у водителя, специально развернувшись полубоком так, чтобы сидящие в салоне не смогли прочесть по губам.

Хотя бы хватку ещё не растеряла.

Чуя вновь смотрит на островки прозрачного фабричного клея, некогда фиксирующие декор на колготках — помятые, с зацепками и слегка торчащими вокруг нитями. Самостоятельно звёзды не опали, их отдирали намеренно. Наверняка не из радостных побуждений сыпали на наспех уложенную причёску, просевшую с одной стороны. Спонтанное желание праздника из подручных средств, отчаянная попытка ухватиться за мифическое новогоднее настроение. Привёдшее среди ночи на магистраль.

Терпение водителя иссякает, он грубо берёт не сопротивляющуюся Дазай под руку и ведёт к машине.

— Разве я позволяла её касаться? — скрытая, едва уловимая угроза за скучающими нотками.

Мужчину прошибает холодный пот, но Дазай лишь смеётся, притягивая одеревеневшего к себе.

— Разве это не мой подарок, Чуя-тян?

Чуя отодвигается вглубь салона вместо того, чтобы приказать сопровождающему провести гостью вокруг авто. Жест достаточно фамильярный и выражающий расположенность, чтобы мужчина прикусил язык на ближайшую вечность, ослеп и оглох до конца вечера. Дазай гладит бедолагу по предплечью, словно не замечая, как тот мысленно прощается с каждым участком тела, которому было дозволено испытать её прикосновения.

— Какого хрена ты тут забыла? — если слухи всё же расползутся, лучше, чтобы исполнительница подвезла свою давнюю подругу до дома, чем предпочла умолчать о разгуливающей под носом Портовой Мафии предательнице.

— Беда случилась, — Дазай подыгрывает, натужно вздыхая и по-хозяйски плюхаясь в салон. — Дома закончились крабы.

— И ближайший магазин оказался аж в Йокогаме?

— Я немного пьяненькая.

— Дорогая моя, ты в дровища.

Водитель робко оглядывается на заднее, молча предлагая уточнить маршрут. Чуя едва заметно кивает, обозначая, что изменений нет.

Дазай слегка подрагивает от холода и льнёт к тёплому телу, тычась острыми кончиками звёзд в подбородок. Терпение — это не про Чую, но сейчас её пальцы выпутывают одну безделушку за другой, складывая аккуратной горкой сбоку. Куда спустила все деньги, если не может позволить себе добротное пальто?

Остаток пути Дазай болтает о неприметных глупостях: то ли вжилась в роль болтливой дурочки, то ли действительно соскучилась. Не называя имён и мест, с нотками ностальгии украдкой шепчет признания. Порой не стоящие и йены или некогда забытые к упоминанию формальности торговых соглашений. Не то чтобы Чуя не разобралась в пробелах самостоятельно, но откровенность паршивки греет сердце.

В глазах Дазай — маленькие звёзды, затерявшиеся на дне глазниц, но от хорошей встряски вспыхивающие переливами, как потревоженный снежный стеклянный шар. Она шутит, что Чуя должна ей хорошие чаевые наутро, которые покроют предпраздничное такси.

Глупая, у Чуи законный отпуск до конца недели. Кто её отпустит?