Звонок из камеры

Дни под стражей тянутся медленно, нудно, тревожно. И очень одиноко. Бесконечные изнурительные допросы, подозрительные взгляды из каждого угла, которые давят на сознание массивным грузом, пытаясь расколоть его и сквозь трещины скользкими змеями просочиться в самую душу, ненавистные, чуждые всяческого сострадания лица этих «блюстителей закона», возомнивших о себе невесть что, маленькая тёмная камера со скрипучими кроватями на пружинах, запах плесневелой сырости, смрад других заключённых и высокомерный вид надзирателей, кичливо снующих туда-сюда, выставляя свою работёнку важной миссией по спасению человечества. Но по сравнению с прежней жизнью это были вполне приемлемые условия. Будто бы он не привык кантоваться где попало среди не пойми кого; будто он не привык, что к нему относятся не лучше, чем к липкой жевательной резинке на подошве брендовых кед; будто он не привык отвечать нечитаемой каменной миной на пронизывающие насквозь пристальные взгляды, полные порицания. Куда больше пугает неизвестность, а точнее – опасность, грозовой тучей нависающая над непокорной головой: что дальше случится с ним и особенно с тем человеком, за которого он переживает даже больше, чем за себя самого? Но пока что судьба продолжает играть на его стороне, и согревает душу мысль о том, что эти мучения временны и уже скоро должны закончиться; что он здесь задержится ненадолго, а потом снова убежит далеко-далеко... И снова увидит, снова крепко-крепко обнимет его. О большем он и просить не мог.

Алчное государство, обещавшее быть простому народу добрым защитником и помощником, никогда не одарило своего нищего раба ничем, кроме тумаков, а за попытки защитить себя и своих близких самому ещё сильнее хлестало плетьми, обвиняя в чрезмерном самоуправстве и вынуждая вечно метаться меж двух огней, а в самых отчаянных обстоятельствах – сражаться против всех разом. И очередное серое утро в плену верных служителей этой адской системы осветила весть, ставшая единственным живительным лучиком солнца в непроглядной тьме: «После завтрака пойдёшь в переговорную». Сердце взлетело в небеса, разгоняя кровь, а жизнь перестала казаться такой никчёмной – наконец-то он получил заветное разрешение!

Стоя в небольшой очереди, состоящей из нескольких заключённых, к телефону, он покачивался на носочках от нетерпения, сжимал и разжимал потеющие ладони и, ощущая, как в душе во всю цветут и благоухают кусты сирени от одного только предвкушения первой тёплой беседы за последнюю неделю, вырисовывал пальцем на грязно-серой меловой стене узкого коридора невидимые узоры. Ему не терпелось обнадёжить хорошими новостями того, кто читает его как открытую книгу и знает все, даже самые гадкие подробности о нём, и несмотря на это всё равно не отворачивается; того единственного, кто дал ему шанс, разглядев в нём Человека, и единственного, кто дорог ему на всём этом ненавистном свете. Главное – не потерять голову на радостях: нельзя забыться и сболтнуть лишнего, ведь тюремные разговоры запросто прослушиваются, поэтому сейчас он не может быть полностью откровенным, как на свободе. Личный телефонный звонок за решёткой запросто превратился в прогулку по минному полю. Но всё равно сама его возможность не перестаёт быть целебным для надломленного духа источником радости, на фоне которого риски кажутся совершенно незначительными. В конце концов, его собеседник необычайно умён, поэтому наверняка сам всё поймёт с полуслова.

И вот долгожданный момент: переговорную покидает стоявший впереди десятью минутами ранее рослый бородач. Сотрудник в форме вяло указывает пальцем на обшитую толстыми металлическими листами дверь: можно заходить. Арестант тут же бросается к старому, будто перенесённому на машине времени из прошлого века аппарату, сжимает ладонями чёрную пластиковую трубку, вцепившись в неё, как утопающий в хлипкую соломинку, ожидает в течение нескольких долгих, растянутых гудков.

– Алло? Алло!

Сердце ухает вниз, когда он слышит из динамика в ответ тихое ровное:

– Здравствуй.

Тот самый голос. Лелеющий слух мелодичный голос, точно самая прекрасная симфония из когда-либо написанных, принадлежащий не кому иному, как музе и смыслу его бренного существования. И словно в противовес, для создания Вселенского баланса, его собственный голос начинает хрипеть и срываться на высокие тона, от переизбытка эмоций больше напоминая какофонию.

– Фёдор! Феди-енька... – этому обращению на ломаном русском его научил в своё время Николай – смеха ради над потешным акцентом, даже не подозревая, как прочно оно засядет в этой впитывающей всю информацию, подобно поролоновой губке, голове. – Боже, я так рад снова слышать тебя!

Он почти задыхается от счастья. На другом конце трубки висит секундное молчание.

– Да, я тоже рад.

Сигма знает: даже если кажется, что эти слова были произнесены слишком сухо, без должных эмоций, в этом просто весь Фёдор – спокойный и уравновешенный до мозга костей, без единого исключения. Но на самом деле – он твёрдо убеждён в этом – внутри хладнокровного стратега скрыта никому неведомая, тёплая и ласковая сторона. Сторона, о которой мог знать он один, и был чрезвычайно горд этим фактом. Он один удостаивался лёгких и методичных, точно погружающих в транс поглаживаний по голове за хорошо выполненное задание, от которых веки сами собой опускались на глаза, а щёки расцветали нежными лепестками сакуры. Он один мог лежать головой на его коленях, оставшись с глазу на глаз в сумрачном кабинете, пока длинные худые пальцы перебирали его белые и цветные пряди волос, накручивая их на себя или же заплетая в тоненькие косички. Он один мог прийти к нему даже ночью – Фёдор знал, что Сигму часто мучают очень реалистичные кошмары, и он не высыпается даже в те редкие промежутки сна между работой. Поэтому глубоко за полночь они часто проводили пару часов вместе за чашкой травяного чая, и в эти часы Фёдор внимательно слушал, как Сигма в красках рассказывал о своих дурных видениях, а также жаловался на другие проблемы и делился тем, что его гложило. Например, поведал – и не один раз – о появившихся неконтролируемый вспышках агрессии. В мыслях он винил в них своё окружение: сами попробуйте сработаться с таким человеком, как Николай Гоголь, и не почувствовать ни капли раздражения – хотя Фёдору, кажется, и это удавалось на ура. Это стало одной из причин, по которой Сигма едва ли не боготворил его, возводя на пьедестал идеала и стараясь во всём брать с него пример, но каждый раз в стрессовой ситуации сталкивался с непреодолимостью собственных эмоций. Однако совсем даром его усилия не проходили – по крайней мере, он научился сохранять фасад собранности и контроля над ситуацией перед другими, что уже не раз выручало его. Особенно... здесь.

Захлёбываясь воздухом от приятного волнения, Сигма, всё ещё вцепившийся мёртвой хваткой в телефон, на миг прикусил губу, стараясь унять её слишком ощутимую дрожь.

– Ты вернулся? Где ты сейчас? Ты в порядке?

Когда их предположительный фоторобот попал в СМИ, Фёдор объявил, что нужно залечь как можно глубже на дно. Сигма и не думал спорить с этим – он столько раз оставался незамеченным, но длиться вечно это не могло. И теперь, когда черёд наступать перешёл от них к охотникам за слепой справедливостью, лучшим выходом было переждать бурю на берегу. Раздельно, чтобы привлекать меньше внимания – в первую очередь к Фёдору, конечно: Сигме, чьими руками творилось всё беззаконие, да ещё и с его примечательной внешностью, вряд ли хоть какие-то силы во всём мире могли помочь. Как и ожидалось, его поймали очень скоро: попытка скрыться для него обернулась провалом. Но его не так уж пугало это: он успел помочь бежать Фёдору и, что самое главное, избавиться от орудия преступлений – а без него у полиции не было должных улик против него: только ничем не подтверждаемые подозрения. Не без помощи Фёдора он хорошо отработал свою версию тех событий, когда они попались на глаза единственного свидетеля, от которого не удалось избавиться, – и теперь, хотя подозрения в их отношении окончательно не развеялись, вынести им обвинение стало гораздо сложнее. Поэтому Сигма искренне верил в своё скорое освобождение. И в то, что они снова смогут быть вместе.

– Да, я вернулся, чтобы узнать о тебе. Остановился в нашем старом хостеле.

Сигма облегчённо выдохнул, чуть разжимая руки и накручивая телефонный провод на палец. Если Фёдор вернулся, значит, это было безопасно. Значит, подозрения действительно скоро должны снять!

Они частенько останавливались в хостелах, когда «дела» были вдалеке от их основного места дислокации. Вместе, в одной комнате, чтобы сэкономить – по официальной версии. И только Сигма понимал, что это явно не единственная причина. Поэтому хостелы для него несли в себе особенные, исключительно тёплые ассоциации.

– Мне бы хотелось быть сейчас там, с тобой, – преисполненный чувств, прошептал он, прикрывая веки с подрагивающими светлыми ресницами и представляя небольшую комнатку с широкой удобной кроватью и низеньким чёрным столом, комодом с зеркалом у двери и стареньким телевизором, который они никогда не включали. И они вдвоём, рядом, снова совсем близко друг к другу. Угловатое плечо Фёдора под щекой, кончики смоляных волос, мягко щекочущие лоб при каждом движении головы, и холодная рука меж тёплых пальцев Сигмы, бездумно очерчивающих «линии судьбы» на ладони и выпирающие косточки с её тыльной стороны. Он сладостно вздохнул. Эта фантазия немного смягчала его израненую душу. Фёдор ответил лишь коротким бессловесным согласием, а Сигма с едва сдерживаемым ликованием продолжал: – У меня есть хорошие новости, Фёдор! Понимаешь, меня арестовали по давнему ордеру... Ещё с тех времён, когда меня держал при себе один военный. Но это пустяк, там я был лишь свидетелем. У них нет ничего против меня сейчас!

– Неужели? – голос Фёдора впервые приобрёл полупрозрачную окраску эмоцией – удивление.

– Да! Да! Я невиновен! – Сигма всё ещё не мог поверить своей удаче, и когда сообщил об этом предварительном итоге задержания, будто бы сам заново узнал его. Душа была готова петь и танцевать – так мало нужно для счастья человеку, оказавшемуся на краю смертельного обрыва.

Но на другом конце провода его оптимизма не разделили, скептично хмыкнув.

– А мне известно другое.

Сигму словно одним внезапным и очень болезненным подзатыльником спустили с небес на землю. Минутное одухотворение и уверенность сменились приливом тревоги.

– Что? Что такое?

Пальцы вновь непроизвольно сжались на трубке.

– Они всё знают.

– Нет! – с искусанных губ сорвался крик, но тут же Сигма осёкся. Нельзя дать понять, что им действительно есть, что скрывать. Не стоит забывать – сейчас глаза и уши повсюду вокруг. – Я же ни при чём. Им не о чем знать. Скоро меня отпустят, и мы...

– Сигма, – его холодно перебили. – Мы оба понимаем, о чём я. Всё кончено.

Немая пауза. Желудок скрутило от накатывавшего беспокойства. Почему Фёдор... будто бы и не пытается отстоять его свободу? Почему так уверен, что «всё кончено»?

– Что ты такое говоришь? Конечно нет, всё будет хорошо, – Сигма старался звучать как можно убедительнее. Не только для собеседника, но и для себя. – Мы скоро увидимся, Фёдор, очень скоро! Давай лучше поговорим о нас, о будущем, – он почти взмолился, не желая превращать этот разговор, о котором он мечтал с тех самых пор, как попал сюда, в бессмысленную нервотрёпку.

– Нет никакого будущего, Сигма. Наши портреты всё ещё светятся в СМИ. Они опрашивают всё больше людей. Подозрения и не думают снимать. Не только с тебя, но и с меня, понимаешь? – жар в груди мгновенно остыл, словно её обдали щедрой струёй ледяного пара, и сердце рухнуло в пятки. Этого Сигма хотел меньше всего – чтобы вместе с ним пострадал и Фёдор.

– Это, должно быть, ошибка... Они скоро поймут это. Я бы не сделал того, в чём они хотят меня обвинить, поэтому просто... просто поверь в меня!

Сигма действительно считал убийства отвратительным и бесчеловечным поступком. Он ненавидел тех, кто обрывал судьбы других по своей воле. Он бы и правда никогда не пошёл на это. Долгое время ему приходилось через силу глотать огромные, несоразмерные горлу колючие комья обиды, боли и скотского отношения к себе ради того, чтобы просто жить, но однажды...

«Либо ты, либо он». И обходных путей нет. Растоптан, раздавлен и прижат к самому краю. Никому не нужный, кроме себя самого. Бежать некуда, да и нет возможности. Остаётся только бить. Без промаха. Без дрожи. На одном всплеске адреналина, из-за которого как-то ещё оставался жив. Несколько раз подряд, боясь остановиться и вновь потерять последнее преимущество, последнюю нить, связующую с жизнью. Волосы, слипшиеся кровавыми паклями, мешаются, падают на глаза, но руки всё равно продолжают бить. Пока последнее издыхание не покидает тело обидчика. Остервенение медленно отступает, но прежде наносится ещё несколько увесистых ударов чем-то (он даже не понял, что это было) – чтобы наверняка. А потом остаётся только гробовая тишина и собственное частое дыхание. Мерзкая картина прямо перед глазами, от которой к горлу подступает рвота. Ужас осознания приходит на смену страху за жизнь. Взгляд опускается на дрожащие руки. Липкие, алые, в гематомах. А потом боковое зрение замечает его. Чёрное каре, странная белая меховая шапка и чрезвычайно заинтересованный взгляд. Как давно он здесь? Кто это вообще?..

Второй раз даётся проще. Теперь телом движет не животный инстинкт – слепая воля к жизни, несущей только страдания и не имеющей никакой ценности. Теперь есть, что и кого защищать. Смысл, ради которого стоит стремиться выжить.

Третий, четвёртый, пятый... Презрение к мучителям становится сильнее философии о важности каждой жизни. Сигма не тронул бы их, если бы они сами не обнажили свою гниль, если бы не посягнули на неприкосновенное.

– Нас видели вместе, после аварии, возле склада, – Сигма тихо зашипел в трубку, понимая, что Фёдор начинает выдавать слишком много правды, при попадании в чужие руки способной навредить им. С каких пор он так неосторожен? – У тебя в кармане был заметен пистолет, на коже и одежде оставалась кровь. Люди бывают глупы, но не слепы. За каждым преступлением следует наказание. А за твои грешные деяния воздастся и мне.

Грешные?.. Он же делал это ради них. Ради них обоих. Конечно, Фёдор ни разу не сказал ему: «Пойди и убей», но... Сигма ни разу не использовал оружие, когда это не касалось их безопасности, их выживания. Когда это не подразумевалось необходимым. Он не ждал, он действовал, зная об угрозе. Так почему же теперь его поступки стали плохими?

– Но... Фёдор... Я же... – от волнения дар речи начал покидать Сигму: он никак не мог собрать осколки мыслей в целую – хотя бы одну-единственную – фразу. Каменная личина дала трещину: голос предательски скакал. Но всё же... нужно было защищаться. Защищаться несмотря ни на что. Это единственный способ выбраться отсюда живым. – Я не понимаю, о чём ты. Я ничего дурного не сделал!

– Сигма... – на другом конце раздался тяжёлый вздох. Так вздыхают родители, уставшие от бесконечного шума и громкой болтовни своего чада. Так вздыхают, когда слушают навязчивый, бессмысленный бред увязавшегося следом сумасшедшего. Неужели он действительно звучит настолько наивно и неубедительно? Нет! Он же знает, что прав, что никаких веских улик против него нет, и нужно всего лишь убедить в своей невиновности остальных, чтобы его отпустили на волю. Но его собеседник будто не желает ему помогать в этом. А совсем наоборот. Осознание колючей проволокой обвивает горло, затягиваясь на нём, перекрывая доступ кислорода. С трудом захватывая губами воздух, он всё же выдавливает:

– Фёдор, почему?.. Зачем ты это делаешь?

– Я ничего не делаю, – перед мысленным взором Сигма даже видел, как тот чуть повёл бровью вверх при этих словах. И тогда ему всё стало ясно.

Ему больше не на кого рассчитывать. И слёзы, проклятые слёзы принялись душить его изнутри, не показываясь наружу ценой последних оставшихся сил. Ему пришлось упереться лбом в коробку телефонного аппарата, чтобы не упасть. Некоторое время слышалась только мерная, частая барабанная дробь пульса в висках.

– Сигма? – вдруг вновь послышался голос из трубки. В ответ ему – тишина. – Сигма, пойми, приговор однозначен: либо пропали мы оба, либо...

– ...только я, – почти беззвучно сипит отравленный горечью слёз голос. Потом слышится несколько глубоких вдохов, перебиваемых всхлипами, и медленных выдохов – так Фёдор учил его успокаиваться во время стресса. Тёплый взмокший лоб отрывается от металлической опоры, оставившей на нём временный след в виде протянувшейся наискось прямой красной полоски. Серые глаза помутнели, теперь напоминая не предгрозовые тучи, пронизанные бойкими лучами солнца, а пропитанный тоской и безграничным отчаянием, отвергнутый всем мирским лёд могильной плиты. Пересохшие губы вновь слегка надрываются под давлением зубов, оставляя на языке солоноватый привкус крови. – Знаешь, ты бесконечно дорог мне, Фёдор. Не знаю, кем бы я был сейчас без тебя. Ты... моё всё. Мой дом, мой мир, моя жизнь... Ты буквально подарил мне смысл, дал повод просыпаться по утрам. И я сделаю всё, чтобы ты был в безопасности. Всё, что я делал – только ради этого и ради того, чтобы мы были счастливы. Но... теперь меня не спасти, ведь... – сдавленный всхлип в последний раз перебивает летящую на одном дыхании речь. Глаза закрываются, принимая неизбежное, – ...ведь это всё я. Всё сделал один я, – конечности лихорадочно трясутся: смертный приговор самому себе подписан своим же голосом. Но он продолжает: – Ты не заслуживаешь их ненависти из-за того, чего не делал. И если для этого мне нужно ступить на эшафот... я сделаю это, – сердце разрывается на куски, затопляя всё тело своей безграничной болью. Он молчит, ждёт хоть какой-то реакции – но в ответ ему вновь слышится тяжёлая тишина. И это режет больнее острия гильотины. – Мы, должно быть, не увидимся больше?..

Спустя ещё несколько секунд в трубке наконец тихо звучит:

– Да, вероятно.

В голосе ни капли дрожи. Сигма мог только позавидовать такой выдержке. Ему ведь на самом деле тоже грустно?

– Тогда... прощай, Феди-енька.

Он не видел, как уголки губ Достоевского слегка приподнялись от его мило звучащего акцента.

– Прощай.

Ещё через несколько секунд послышались короткие быстрые гудки.

Фёдор щелчком вернул трубку стационарного телефона на крюк, вместо неё взяв худыми бледными пальцами стоящую рядом кружку. Расправив плечи и сделав крупный глоток несладкого чая, продолжил сидеть в номере, где какое-то время назад успокаивал сожителя после его последнего убийства, – спиной к нескольким полицейским с записывающей аппаратурой.

Сигма и Фёдор увиделись лишь один раз, вскользь – в зале суда в день вынесения приговора. Их взгляды пересеклись всего на мгновение: отстранённые аметистовые глаза, обводя присутствующих, натолкнулись на серые, такие знакомые, но поблекшие за последнее время, опухшие и болезненно блестящие. Они держали Фёдора на прицеле с самого его появления в зале, надеясь получить в ответ беззвучное утешение, поддержку... может быть, просто каплю сочувствия или сожаления. Что угодно невысказанное, тёплое. Но даже поймав желанный взгляд, он не увидел ничего. Убийственная пустота.

Они больше никогда не разговаривали.