Звезда (погаснет)
Звёзды смертны. На самом деле, в это тяжело верилось, как такое, что-то прекрасное и далекое от жизни в привычном понимании может умереть? Да и как? Они взрываются? Гаснут? Истощаются? Но даже несмотря на широкие познания в этой теме, Дань Фэн был равнодушен к каждой из них кроме одной, он многое повидал за свою действительно длинную жизнь. Видьядхара постоянно одергивал себя от внимания к этому огоньку: не смотри, не приближайся, не люби. Их жизненные циклы так жестоко поделила шутница-судьба – одному не суждено прожить от силы и ста лет, другой заключён в цикл смерти и перерождения, так ещё и представитель долгоживущего вида.
Сначала он не верил, что привяжется, заинтересуется, будет... заботиться и любить. Да и, сколько раз его называли холодным драконом и бесчувственным старейшиной, Дань Фэн верил в это. Но видимо – усмехается сам для себя – все они были неправы, даже его собственные мысли. Непослушное сердце, поделом ему, начинало вытворять те самые кульбиты, о которых в романах пишут нарочито слащаво, чтобы подцепить молодежь близкой для них темой – влюбленностью. Но он уже давно, очень давно не молодой, да и.. тот тоже. Было бы все так просто, влюбленность и все, но нет. Это хуже, чем такое наивное чувство, даже ужаснее, чем любовь. Инсин пробрался в самую кожу и мышцы, он для него – родной человек, родственная душа, по которой он уже начинает тосковать, хотя тот ещё не умер. Но....это случится скоро. И это было ужасно, грудную клетку сдавливало такой силой, что можно было поклясться, брюнет слышит треск ребер. Да пусть действительно крошатся и ломаются, ему все равно — исцелит сам себя без проблем, в любом другом случае природа Видьядхары сделает все за него, поделом ей. А если он не хотел жить дальше, если это означает жить без Инсина? И даже концепция перерождения его не радовала, хоть о его мнении никто не спросит, не имеет права. Это эгоистично, Дань Фэн знал и признавал, но было так плевать. Его сердце делает такие страшные вещи, которые остальным старейшинам даже и не снились, никто никогда ещё не испытывал настолько тоскливых, отчаянных чувств.
Дыхание учащается, он хмурится, пытаясь сбросить напряжение, что липкими щупальцами обвилось вокруг его горла и скелета, жестоко выедая душу и заставляя кости гудеть от боли. Этот непохожий ни на кого человек был слишком хорош. Для этого мира. Для Дань Фэна. Как можно было, несмотря на давление высокоуважаемых долгоживущих рас, не обращать внимания на их ненависть, продолжая работать, стремиться к лучшему, к успеху, к насыщенной короткой жизни? Вот и Верховный Старейшина не знал. Он прожил в несколько раз больше, ему потребовалось в разы больше времени, чтобы начать хотя бы дышать среди этого давления и ненависти. Как ему это удалось? Он выглядит таким счастливым и нахальным, живым, когда добивается своего, своих целей, делает вызов всем тем, кто был против него, даже самой чертовой жизни. Было страшно, по-настоящему страшно, понимать, что человек хрупок, так тревожно не успеть, не исцелить, не помочь, не вырвать из цепких лап смерти. Дань Фэн постоянно думал об этом, жил в этом, изо дня в день оттаскивал товарищей от грани. Но..даже здесь Инсин удивлял – уперто продолжал выживать и существовать, творить, чувствовать назло всем. Это... цепляло и, влекомый словно мотылек к пламени, он приближался все ближе и ближе, ближе – пока не оказался под чужой кожей.
Их созависимость нельзя было отрицать, они были чем-то цельным, почти слившемся воедино. Хотелось бы остаться так навсегда, но чертова судьба разделит их, даже слишком рано, чем Дань Фэн успеет подготовиться хоть немного. Чужие волосы седеют - собственные остаются перманентно шикарными, наполненные силой и процветанием, а пальцы, противовес этому, позорно дрожат от стресса. Лицо расписывается морщинами, а тело шрамами – собственное лицо остаётся идеальным, хладнокровным, хоть внутри и агония, невыразимая боль. Даже его бледное тело покрыто разве что чешуйками тут да там, и несколькими шрамами местами, да только... никаких признаков старения.
От отчаяния хотелось рвать на себе волосы, но даже тут Инсин, ни о чем не подозревая, успокаивал его, ничего не сделав. Он просто продолжал жить и гореть собою, эмоциями, опытом. Это действительно отвлекало, Видьядхара был заворожен чужой страстью к делу кузнечному, к вечной борьбе с чужими мнениями... увлеченностью к своей персоне. Это заземляло, тешило надежду глубоко внутри и он был готов вечность цепляться за это, постараться жить этим.
Печально окинув взглядом тусклый свет из занавешанной туманом кузницы вдалеке, уходит, в целом приходя снова к той же мысли, что впрочем и всегда приходил.
"Инсин оправдал свое имя."
Ещё не погибнув, он сияет так сильно, затмевая остальных, что даже если весь мир будет против него, Дань Фэн слепо пойдет за ним, будет верным союзником до конца. Они два эгоиста, что нашли любовь и понимание в друг друге, уже оставили свой след в истории, неисгладимый. Единственная фраза, сказанная шепетом в тихий вечер, под аккомпанемент бесшумных, удаляющихся шагов:
"А ведь твое имя действительно означает звезду. Сияй ярко, Инсин."