Зубной

Весна в Йокогаме была хоть и мягкой, но во всём остальном — ничем не примечательной. Дул лёгкий, солёный ветер с залива, чайки кружили над портом, их крики растворялись в ленивом гуле города. Воздух был пропитан странным затишьем — не спокойствием, а скорее затаённой паузой, как перед ударом. Город будто уснул. С тех пор, как ныне покойный босс Портовой мафии отправился в небытие, Каногава будто выдохнула. Конечно, этот синдикат не был прямо-таки Империей зла, вовсе нет. Во многом мафия лишь брала на себя роль эдакого серого кардинала, из тени контролируя подполье префектуры, держа в ежовых рукавицах местную преступность.

Но теперь, когда она была в столь шатком состоянии из-за внезапной смены руководства, надеяться на спокойствие больше не приходилось. И словно тараканы из щелей, преступность выползала наружу — мелкие бандитские группировки, ранее притихшие под каблуком мафии, теперь робко, но нагло пробовали силы. Уличные рэкетиры зашевелились в портовых кварталах, контрабандисты стали смелее, усиливалось влияние иностранных группировок, а в тёмных переулках уже шептались о том, что скоро начнётся дележ территории. Страх исчез — а вместе с ним пали и последние оковы порядка.

Но это хрупкое равновесие уже дало трещину. В воздухе витало ощущение, будто кто-то невидимый перерезал верёвку, удерживающую груз над пропастью. И хотя падение ещё не началось, обратного пути не было. И лишь двое знали, что происходит на самом деле.

Пока всё было ещё мирно — по крайней мере, так казалось служащим Вооружённого детективного агентства, чей обычный рабочий день неторопливо продолжался. Они, не обращая внимания на витавший в воздухе флёр надвигавшейся угрозы, продолжали тихо жить. Перерыв на обед позволил и без того мало нагруженным сотрудникам вздохнуть с облегчением и прекратить даже пытаться имитировать ленивую рабочую деятельность. Этот офис совсем не походил на обычные японские конторки. Вместо напряжённой тишины, шуршания бумаг и клацанья клавиш клавиатуры — разговоры между коллегами о насущном, а небольшой перерыв на пластиковый стаканчик разводимой жижи из кофе-автомата с заветренным пирожным из ближайшей кондитерской больше походил на посиделку с друзьями в кафе.

Большая часть штата детективов действительно ушла в кафе. То была простая кофейня, коих в этом городе было довольно много. «Водоворот» выделяло лишь то, что он располагался на первом этаже здания, где снимало офис Вооружённое детективное агентство. Заведение принадлежало пожилой паре, отчего интерьер был несколько устаревшим, но оттого не менее уютным. Сотрудники ВДА были частыми гостями кофейни, не раз выручали хозяев, потому им часто делали скидки. В некотором роде это был очень выгодный симбиоз.

Тем временем в самом офисе почти никого не осталось. Гудели люминесцентные лампы, монотонно жужжали компьютеры, тихо тикали часы. Они отставали ровно на одну минуту. Пока никто не замечал этого столь вопиющего несоответствия, Куникида ежедневно приходил на одну минуту раньше, чтобы до начала рабочего дня успеть подкрутить их. На следующий день часы снова отставали.

Между тем Акутагава медленно прогуливался по практически опустевшему офису. Он ел довольно редко, обычно довольствуясь одним лишь ужином, из-за чего обеденный перерыв чаще всего проводил в офисе. Возможно, дело было не столько в отсутствии чувства голода, сколько в том, что он совершенно не имел привычки долго находиться с кем-то. Пробыв последние четыре года практически в полном одиночестве, Акутагаве было сложно включиться в насыщенную людьми рутину. Но это не значило, что он не переносил коллег — вовсе нет. Взаимодействие с ними приводило его в некий внутренний восторг, который было сложно не то что выразить, но даже осознать. Но всё же, привыкнув к тишине и уединению, целый день терпеть компанию шумных сослуживцев было практически невозможно. Поэтому Акутагава, будучи одиночкой по своей натуре, ждал обеденного перерыва больше прочих — в это время он мог наконец ненадолго передохнуть от присутствия рядом. В такие моменты удивительного спокойствия он обычно стоял у окна. С четвёртого этажа открывался весьма скудный вид, но это совсем не мешало ему с интересом и неким эфемерным удовольствием от созерцания чего-то обыденного наблюдать за шумной улицей. Вот и сегодня он точно так же подошёл к окну. В нос ударил лёгкий, еле ощутимый ветерок с залива, несущий в себе морскую соль.

— А, так вот где ты прячешься в обед. — Слегка задумчивый шёпот нарушил практически идеальную тишину.

Акутагава с лёгкой ленцой в движениях (причиной которой, вероятно, стала прохлада и общее спокойствие) обернулся через плечо. Его взор упал на вошедшего мужчину в бежевом пальто.

— Слушай… — мужчина подошёл ближе, снял пальто и повесил его на спинку рядом стоящего офисного стула. Его движения были пропитаны какой-то лёгкой небрежностью, демонстрирующей накопившуюся за жизнь (или, по крайней мере, за несколько часов работы с утра) усталость. — Можешь отвести Сакуру к зубному? — Затем он и сам сел на стул, удручённо смотря в сторону документации на столе. Не то чтобы он ненавидел бумажную работу, просто конкретно в этот момент возвращаться к ней не было никакого желания. Будь его воля, он бы сходил в бар.

Акутагава медленно вздохнул. Скорее, слишком медленно выдохнул для человека, который, сам того не заметив, задержал дыхание, только услышав слово «зубной».

— Что-то не так? — Ода на мгновение отвлёкся от неудачной попытки разделаться с документами взглядом и между делом осмотрел Акутагаву.

— Нет. — Чуть не прикрикнув, выпалил Акутагава. — Всё так. Свожу. Конечно. — Кивнув в подтверждение своих слов, он слегка закашлялся.

Повисла странная тишина. Акутагава, будто и вовсе забывший про намерение понаблюдать за пейзажем за окном, остался стоять как вкопанный напротив Оды, так и не сводя с него взгляда. Ода в свою очередь попытался наконец собраться с силами и приступить к бумажной работе, но, не выдержав взгляда, повернулся обратно. Он осмотрел Акутагаву ещё раз и со вздохом окончательно отвернулся от стола. Благо, стул был обычный офисный, и крутиться было удобно.

— Ты не знаешь, где стоматологическая клиника? Хм… — он кивнул. — Придётся провести тебя. Заодно и прогуляемся. Ты не против?

Акутагава ничего не ответил. Он молчал не потому, что не знал, что сказать, — наоборот, мыслей было столь много, что выразить и малую их часть вряд ли бы получилось. Один лишь его взгляд — мутный, потерянный, как у человека, чей мир рухнул в одно мгновение, — говорил страшно, отчаянно, неизмеримо больше, чем могла бы выразить любая человеческая речь…

* * *

Вечер, скользнув в город едва заметной дымкой, лёг на Йокогаму чуть раньше положенного. Тепло дневного воздуха ещё держалось в асфальте и стенах домов, но свет неумолимо гас — словно кто-то медленно приглушал лампу. В воздухе висел терпкий запах цветущей сакуры, смешиваясь с выхлопами редких автомобилей и тяжёлым морским бризом, накатывающим с порта. Улица у стоматологической клиники, неожиданно уютной и даже нарочито приветливой, выглядела как и многие другие детские стоматологии: пара этажей, аккуратные клумбы у входа, стены, раскрашенные в яркие цвета, от которых у взрослого человека уже вскоре бы заболели глаза, и большая вывеска над входной дверью. На ней — название клиники на английском и добродушно перекошенный в нарисованной улыбке Дораэмон, образ которого был знаком каждому ребёнку, с зубной щёткой величиной чуть не больше него самого. Синий робокот выглядел весьма приветливо, если не считать облупившейся краски, придавшей его улыбке немного болезненной честности. Он будто пытался убедить, что страха здесь быть не может, что всё будет хорошо, и вообще — здоровые зубы это неотъемлемая часть счастливого будущего. У Дораэмона они, безусловно, были безупречными.

Сакура — девочка лет восьми с двумя хвостиками, красным рандосэру за плечами и ленивыми, но пытливыми глазами, восседала на плечах Оды. Она держалась за ворот пальто — почти как за поводья — и, склонившись вперёд, попыталась подражать мультяшной улыбке: растянула губы, чтобы показать зубы, и всё же не смогла не скривиться. Это могло выглядеть забавно, но из-за кариеса улыбка выходила болезненно неуклюжей.

Ода бережно снял девочку с плеч, мягко похлопал по тонкой спинке, как будто тем самым хотел передать ей немного уверенности, и, открыв дверь, кивнул в сторону входа. Сакура немного поёжилась. Какой бы уверенной она ни казалась, ей совсем не хотелось идти к зубному. Когда она была в прошлый раз, ей поставили пломбу красивого розового цвета и дали диплом за храбрость, но даже так удаление кариеса было немного болезненным. Но Ода был непреклонен — он сказал, что если молочные зубы не будут здоровыми, коренные тоже пострадают. У Сакуры уже есть несколько коренных зубов. Они здоровы. Но Ода слишком убедителен, чтобы ему не верить.

Позади них, практически сливаясь с тенью (по крайней мере, так хотелось ему самому), стоял Акутагава. С каждым шагом в сторону клиники он становился всё молчаливее, всё задумчивее. Правда, конечно, не сказать, что он до того был многословен — наоборот, молчал практически всё время, пребывая в своих раздумьях. Но сейчас эта тишина более не казалась привычной. В его молчании поселилось что-то тревожное — словно он впитал в себя напряжение города и теперь нёс его на себе. Он будто сгибался под тяжестью немого ужаса, поселившегося в его глазах после обеденной просьбы Оды.

Акутагава застыл у двери. Нет, конечно, он не боялся зубных. На улице, среди трущоб, ему приходилось терпеть куда больше стыда и боли, что может вызвать один несчастный поход ко врачу. Он даже давно привык к той невыносимой зубной боли, что гложет и изводит его с тех самых пор, когда ему поневоле пришлось питаться одним шоколадом. Но сама мысль о том, чтобы избавиться от боли — о прикосновении к чему-то столь личному, — вызывала в нём почти панический страх.

Ода с Сакурой давно прошли внутрь, сочтя свои усилия вывести Акутагаву из транса тщетными. Возможно, на это и был расчёт, ведь Ода быстрым шагом пошёл к ресепшену, чтобы незаметно для самого Акутагавы (который точно стал бы препираться) записать его на приём после Сакуры, сославшись на детский страх перед стоматологами, который тот якобы стесняется признать. В противном случае совершеннолетнего сразу бы отправили во взрослую клинику. Ода не готов был брать такой грех на душу.

Дверь оказалась тяжёлой. Толстое стекло, обрамлённое хромированным металлом, поглотило звук улицы, словно город остался снаружи.

Поликлиника встретила его яркой, почти показной стерильностью, бывающей только в детских больницах — стойкий запах эвкалипта, хлоргексидина и анестетиков. По стену от дверей стояли серые пластиковые стулья, около которых расположился журнальный столик. На нём лежала пара старых журналов и книжка-раскраска, в которой вместо закладок использовались фломастеры. На стенах, уже не таких ярких, висели детские рисунки. Вот — огромная синяя кошка с тремя хвостами, вот — радуга в форме спирали, а вот нечто тревожно-абстрактное с подписью «от Дайки, 6 лет». Глаза сами искали что-то живое — взгляд упал на Оду и Сакуру. Их присутствие возвращало ощущение реальности.

Из двери рядом с посланием Дайки (что будто бы уже само по себе кричало о неправильности затеи идти туда) вышла медсестра. Она, натянув улыбку, быстро подошла к Сакуре и наклонилась к девочке. Та отшатнулась.

— Первый раз? — голос её был на удивление нежен.

— Я не боюсь, — отчеканила девочка, упрямо глядя в пол, словно тот мог выдать её тревогу.

— Я тоже, — внезапно бросил Акутагава, и только через секунду осознал, что это не было обращено к нему. Его голос прозвучал так, будто он сам себя в этом убеждал.

Медсестра, удивлённо посмотрев на Акутагаву, тут же юркнула обратно за дверь, будто не желая получать ещё ответов. Ода, бросив сочувствующий взгляд в сторону Акутагавы, нежно взял Сакуру за плечо и прошёл в кабинет. Хоть Ода и не был сильно эмоциональным человеком и вряд ли умел успокаивать, в его добрых глазах всегда было что-то успокаивающее.

Акутагава, в голове прокрутив все варианты сбежать «пока не поздно» (и поняв, что он давно упустил этот момент), сел. Стул был жёстким, неприветливым, холодным даже сквозь несколько слоёв одежды. Он скрестил руки на груди — поза закрытая, защитная. Сделал вид, что рассматривает развешенные инструкции по гигиене полости рта, но взгляд его совершенно не фокусировался, лишь скользя поверх слов, поверх картинок, пролетая мимо — куда-то в пустоту. Где-то в глубине сознания что-то скрежетнуло, будто начало мигрени. Ожидание обещало быть невыносимым.

Дверь открылась снова — беззвучно, но ощутимо. Зашаркали шаги — неуверенные, будто человек и сам не знал, зачем сюда пришёл. Вошёл он — паренёк в настолько неправильной для тёплой весны куртке с меховым воротником, чьё появление в этом месте походило на нелепую шутку судьбы.

— …Ты? — Человек остановился, как будто не поверил своим глазам. Проморгался. Дёрнулся в сторону выхода, но стоило ему только повернуться, как у лица в стену вонзилось бежевое лезвие.

Акутагава уже смотрел на него с лёгким отвращением. Он старался ощутить раздражение сильнее, но в ответ — лишь слабое, утомлённое отвращение.

— Тигр, — произнёс он без лишней эмоции, но в голосе чувствовался холодок.

— Я не тигр. Меня зовут Атсуси, — ответил Атсуси без лишнего энтузиазма. Скорее даже с вызывающим недовольством.

— Без разницы, — фыркнул Акутагава. — Что ты тут делаешь?

— Меня Мори-сан отправил. Сказал, пора. А он, между прочим, директор приюта, — торопливо добавил, будто ждал нападения.

— Кто?

— Мори-сан. Ну… — он замялся, махнул рукой. — Это неважно.

— Очевидно, — холодно отрезал Акутагава.

Тишина между ними натянулась, как ржавый трос — скрипучая, неудобная, но не лопающаяся. Атсуси демонстративно сел подальше от Акутагавы. Внезапно из-за двери донёсся дрожащий, будто затаённый под кожей, звук: протяжный гул бормашины — не резкий, но предельно выразительный, вызывающий фантомную боль даже у тех, кто, казалось бы, не должен чувствовать страха. Кажется, даже стал слышен запах зубной пыли.

Акутагава дрогнул — почти неосязаемо, но достаточно. Лезвие «Расямона» рванулось вперёд — слишком резко для простого звонка сверла, слишком стремительно для чего-то столь будничного. Полоса ткани вновь впилась в стену, задев стул — тот вздрогнул и откатился на пару сантиметров, скрипнув по полу. Атсуси взвился на месте, будто его прошибло током. Он всё ещё не мог привыкнуть к этим резким реакциям.

— …Я слышал, дверь тут такая тяжёлая, чтобы дети не сбегали, — пробормотал он, как бы невпопад, скорее себе, чем кому-то ещё. Может, чтобы разбавить обстановку, а может, чтобы успокоить подрагивающее веко.

Акутагава проигнорировал комментарий, но рядом пошевелился ещё один стул. Атсуси еле заметно взглотнул.

— Почему ты в детской стоматологии? — Акутагава, кажется, даже не моргая, смотрел в стену рядом с местом, где сидел Атсуси. Тому пришлось пересесть.

— Мне… восемнадцать?.. — ответ прозвучал как вопрос. В мафии Атсуси напрочь забыл про свой возраст.

— Понятно, — медленно сказал Акутагава, будто поставил диагноз.

Наступило молчание. Среди прочих журналов на столике лежал старенький «Weekly Shonen Jump» — на обложке красовалась дата выпуска, начинающаяся ещё с 19, а некоторые страницы были порваны. Взгляд Атсуси непроизвольно упал на журнал. У него никогда не было времени заниматься обычными подростковыми вещами. В мафии свободное время — непозволительная роскошь. Обычно он проводил его с Кёки, изредка — спрашивая совета у Дадзая. Но теперь, когда мафия была позади, кажется, можно было попробовать. Убедившись, что Акутагава не смотрит в его сторону, он осторожно, будто сомневаясь в своём выборе, потянул руку в сторону журнала. Пальцы едва дрогнули, коснувшись обложки. Что-то в этом жесте выдавало почти детскую неуверенность — будто он не имел права на такую малость. И всё же — в уголках губ заплелась улыбка. Мимолётная. Безотчётная.

— Ты тоже не любишь зубных? — тихо, почти шёпотом спросил Атсуси, не глядя на собеседника. Его внимание было занято журналом. В голове промелькнула мысль, что стоит зайти в книжный и взять что-то почитать Кёки, иначе будет нечестно.

— Я не люблю бесполезную боль, — ответил Акутагава, сухо, но с оттенком неуловимой усталости. — И запах эвкалипта.

— А я — лимонный антисептик. В приюте был только такой. Он пахнет ложной безопасностью, — пробормотал Атсуси.

Снова тишина. На этот раз — почти примирённая. Коридор стал почти похож на нормальную очередь.

Дверь отворилась беззвучно. Ода вышел, его пальцы едва касались плеча Сакуры, будто стараясь огородить девочку от лишних переживаний. Сакура прижимала ладонь к щеке, где под кожей ещё немного пульсировала тупая боль, но выглядела счастливой. В её второй руке был зажат сертификат, выданный за храбрость. Уже второй. Скоро он окажется на стене, рядом с дипломами Косукэ за спортивные достижения. Ода пытался поддерживать детей хотя бы так.

Сакура подошла к Акутагаве и протянула ему бумагу. Не торжественно — скорее, проверяя. Может, она хотела похвалы, а может, подбодрить Акутагаву.

— Представляешь, это было совсем не больно! — она говорила слегка невнятно. Вероятно, причиной этому было обезболивающее.

Акутагава ничего не ответил. Он только пробежался глазами по каллиграфии на золотистом картоне и кивнул.

— Акутагава-сан, вы следующий, — медсестра на мгновение выглянула из-за двери и снова скрылась в кабинете.

Акутагава поднялся. Не резко, не в порыве — а с неестественной, тягучей медлительностью, словно каждое движение требовало от него непомерных усилий. Будто этим промедлением он мог оттянуть неизбежное. Прошёл мимо Атсуси — не глядя, сквозь него, словно тот уже стал призраком.

— Удачи, — тихо выдохнул тот.

— Мне не нужна удача, — прошипел Акутагава, даже не обернувшись, и вошёл в кабинет. Было в этом жесте что-то отчаянное. Атсуси почти позавидовал этой самоотверженности.

Дверь захлопнулась с тяжёлым стуком — не громким, но окончательным. Прошло несколько секунд тягучего, липкого молчания — и снова заныло сверло. Атсуси даже не успел дёрнуться — как из кабинета вырвался пронзительный, душераздирающий вопль, от которого даже Оде стало не по себе.

И тут же второй голос.

— Мы ещё даже не начали! — возмущённо откликнулся врач оттуда, изнутри.

Атсуси медленно поднял округлившиеся от ужаса глаза, в которых застыл нечеловеческий, животный страх. Казалось, ещё мгновение — и он рванёт к выходу, но его ещё останавливали крупицы гордости. Он задрожал. Не просто нервным подёргиванием, а всем существом. Съёжился — не как человек, прячущийся от сквозняка, а как загнанный зверь, всем телом втягивая голову в плечи, словно пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться в жалкой тени собственного страха. Ведь больше всего Атсуси боялся боли. Пальцы сжали бумагу так крепко, что на ней проступили морщинки, подобно тому, как и она хотела свернуться, исчезнуть.

— Боже, — прошептал он, — дай просто дожить до конца этого дня…