Зонтик

Жанр: драма, магический реализм

Рейтинг: PG-13

Мне нравилось смотреть на него в полете. Тело, обтянутое черным трико, было идеальным механизмом, гибким сцеплением рычагов, шарниров и блоков. Но ни одному механизму в его зубчатых снах не снилась эта дьявольская выразительность, вкрадчивость и властность движений, этот меняющийся ритм — когда он взмывал по лаконичным красно-белым декорациям куда-то к колосникам, делал там сальто и словно замирал на мгновение в воздухе, чтобы мягко, почти бесшумно опуститься на доски сцены.

Лица его в эти мгновения мне видно не было. Но оно все равно стояло перед глазами: губы плотно сжаты, крючконосый профиль, иссиня-черные патлы — вылитый индеец, какой-нибудь там Вороново Перо или Стальной Коготь. Плевать, что у индейцев наверняка нет слова «сталь». Да и на то, что в России индейцы не водятся. Кто у них там — цыгане, татары, монголы? Я что-то такое читал, будто индейцы и есть потомки тех же монголов. Перешли в Америку по северным льдам.

Как-то он мне сказал, что его имя и значит по-русски «север». Крестили тайком в честь какого-то малоизвестного святого. Я же, увидев его впервые, сразу подумал не об императоре Септимии Севере — думаю, императоры не ходили с бахромой длинных немытых волос, — а о слове severe, «суровый». Доброго слова от него не дождешься. Потом как-то рассказал ему об этом. А он ответил, что «суровый север» — это у русских газетный штамп, общее место. The severe North, стало быть. Штамп — не штамп, а звучит красиво, раскатывается твердое славянское «р», шипит по-змеиному «с».

Откуда его вытащил наш слегка безумный режиссер, понятия не имею. Может, у себя в России Север и был известным актером, но тут его никто особо не знал. Даже само его появление здесь, на Западе, как-то прошло мимо прессы, политическим скандалом не стало. Если Альбус был таким сторонником системы Станиславского, то тут он облажался. Я-то тогда слушал Дамблдора, раскрыв рот, ночевать готов был на сцене. Своей жизни у меня словно и не было, только театр, только искусство. Часами и днями ходить вдвоем как приклеенные по Лондону под этим дурацким зонтиком — так и надо.

Север же плевался ядом — утверждал, что профессиональная квалификация и владение пластикой позволяют ему изобразить всё, что нужно, без подобного идиотизма. Биомеханика, говорил он мне потом. Система упражнений, которая учит актера в совершенстве владеть своим телом, каждой мышцей. От внешнего — к внутреннему. Дескать, был у них в двадцатые годы такой Мейерхольд, которого потом расстреляли. Я так и не понял, за что. Видимо, владеть своим телом было преступлением. Коммунисты же против тех, кто чем-то владеет.

Короче, какой-то его соратник уже потом, совсем недавно, в начале семидесятых, учил молодых (и не очень) актеров в каком-то московском театре, и Северу посчастливилось попасть на занятия. Говорит, было непросто, но он и родился, видимо, скользким типом. А к тридцати с лишним годам, наверное, стал законченным чешуйчатым гадом. В сорок, по крайней мере, гадом он был преизрядным.

В общем, я отвлекся. Плеваться-то Север плевался, но контракт был уже подписан — так мы и оказались привязанными к большому черному зонту и высадились с ним в самом центре Лондона. Десантировались, так сказать. Ну, всё это фигурально, как вы понимаете. Из машины — не самолета — нас, конечно, высадили, но зонт пришлось держать самим. И ходить с ним как приклеенные. Тем типам, которых мы изображали, было легче. Они в самом деле приклеились.

Такова была идея пьесы. Не то комедия положений, не то театр абсурда. Сам же Альбус ее и написал. Вот какая тут может быть достоверность, какая правда переживаний? Если в центре истории — агент КГБ и его жертва, которую тот выслеживал на улицах Лондона, чтобы уколоть отравленным зонтиком, но в результате перемудрил с оборудованием, нажал не на ту кнопку, и не только приклеил несчастного, но и намертво прилип сам. И теперь они отклеятся, только если договорятся между собою. Дело осложняется тем, что все встречные видят только одного из них — в зависимости от собственных политических взглядов. Левые в упор не видят преследуемого диссидента, консерваторы — коммунистического агента, свободно разгуливающего по Лондону, вооружившись зонтиком.

В общем, и Севера он, кажется, взял, чтобы сыграть русского, агента. Акцента ради. На самом-то деле, акцента почти не было, но изобразить не составило для него труда. Я же играл эмигранта-диссидента, который, по мнению режиссера, в Англии уже пообвыкся, поэтому на эту роль можно было взять простого английского парня, то есть меня. Только мне сделали возрастной грим, да еще велели отпустить волосы, чтобы мы стали похожи, как братья. Две стороны одной медали, а посередине — ручка зонта.

Самое интересное, что развязки у Альбуса в тексте не было: он рассчитывал, что мы тоже станем соавторами пьесы. Ставил на нас что-то вроде эксперимента. Тем самым, безусловно, намного опередив время.

Похоже, он хотел посмотреть, сумеем ли договориться между собою мы. А мы сначала и не пытались. Просто шагали, сначала к Кингс-Кроссу, потом от него, потом возвращались снова. Мы буквально поселились на берегах Риджентс-канала, превратившись в местное двойное привидение под одним зонтом. Наверное, там до сих пор рассказывают байки о двух фигурах под черным куполом, которые можно увидеть в полнолуние у Кэмденского шлюза на фоне ослепительно-белого небесного диска.

На воде покачивались баржи, и мне так хотелось угнать одну. Спрыгнуть на нее с набережной, крикнуть: «Отдать концы», дернуть за косы склонившуюся рядом плакучую иву и проститься с Лондоном, стиснувшим нас своими стенами. Пару раз я делал вид, что так сейчас и поступлю. Вполне убедительно — и один раз чуть не упал, но Север среагировал молниеносно, и мы вместе застыли на парапете, так и не выпуская зонта.

— Дурак, сломал бы шею, — прошипел он.

— Я бы успел быстрее Смерти, я очень шустрый. И уплыл бы в огромный прекрасный мир!

— Излишняя быстрота ведет к поспешности. А этот ваш мир, Поттер, полон таких опасностей и монстров, о которых вы и не подозреваете. Я их уже навидался, Лондон меня вполне устраивает. — И потянулся было потереть предплечье, я едва уловил этот жест. Потом я как-то видел мельком уродливый шрам, как от большого ожога, зажившего причудливо и неровно. Будто череп скалится, подтверждая: да, я тоже видел монстров, и они мне пришлись по душе.

— Ну хорошо тогда, что у нас есть эта прекрасная гавань, с жирными утками, сонными баржами, крепкими кирпичными стенами…

— Не всех эти стены спасают, Поттер. Вы никогда не слышали, что после войны по Ялтинским соглашениям ваши выдали Москве всех, кто оказался в западном секторе Германии? Хотели люди того или нет. И один мой кузен, офицер и военнопленный, кончил в лагерях. Докопались и до его происхождения. Хотя цвет крови, которую он проливал на войне, что-то никого не смущал.

Позже он мне рассказывал, как страшно было, особенно в двадцатых-тридцатых, но и в сороковых тоже, если откроется, что среди твоих предков были дворяне. Как меняли фамилии, отрекались от родственников… Князь-полукровка, вот кто он был. Отсюда, может, это преображение? Страшноватый, слегка сутулый в жизни, на сцене он расправлял плечи, взмахивал несуществующей королевской мантией. И тут же стучался в невидимое стекло, бился в него черной птицей, истекал невидимой кровью, распластываясь по подмосткам.

— Пусть только посмеют, я вас не отдам, — неожиданно вырвалось у меня в какой-то солнечный день, когда блики искрились на ряби канала, слепя глаза, и даже бензиновые пятна на воде переливались завораживающей радугой. Я прикусил язык, а Север посмотрел на меня с насмешливым интересом.

— Будете обороняться зонтиком?

Я внутренне выдохнул. Боялся, что прибавит что-то вроде «мой оруженосец». Высмеет чувства, в существование которых я и сам не верил.

Зонт закрывал нас от этого всепроникающего солнца и ясного, чистого дня. Зато глаза в тени видели зорче. Я заметил в трещине асфальта бледную городскую незабудку. Слишком много для и так яркого сегодня, слишком красиво. Поэтому потянулся ее сорвать, вынуждая и Севера мягко нагнуться.

— Сорняки истребляете? Или пытаетесь остановить мгновение?

— Да нет, наоборот, истребляю случайных свидетелей, вы же этому хотите меня научить? А то она еще запомнит. — Вынужденная оборона: я не хотел признаться, что сохраню ее на память об этом дне. — Как, кстати, незабудка по-русски?

— А так же.

— Как это — так же?

— Ну, тоже от слова «не забывать». Но по-английски название звучит печально и пафосно, а по-русски — ласково и шутливо.

Это был первый раз, когда он, сняв маску, заговорил со мной мягко, по-человечески, откуда-то из глубины.

И той ночью мне снилось его истинное лицо. Что там — снилось, я просто видел его везде, но и этого мне было мало. После нашей премьеры я скупал газеты, все до последнего бульварного листка, чтобы, вскочив в темноте и щелкнув выключателем, снова вглядываться в зернистый серый снимок. Рябая сетка типографских точек нехотя складывалась в те самые черты, разве что немного другие, слегка незнакомые, как всегда бывает с остановленным мгновением. Ведь живой человек в движении — совсем не то, что его тонкий временной срез, помещенный под стекло фоторамки. И только один фотограф, случайно поймавший улыбку краешка губ, вызывал слепящую вспышку узнавания — прямо в сердце.

Что это было со мной, что за болезнь? Я точно знал, что я не гей, да у меня не вставало на него ни разу! Целоваться тоже не было никакого желания. Но не мог излечиться, не мог не думать о нем, не доставать пахнущую сеном и бензином увядшую незабудку, не покупать книги о России, о войне, о лагерях, не ходить снова и снова в кино на тот единственный советский фильм, где в линялых красках экрана, среди пляшущей светотени московских тополей на пять минут появлялся навеки запечатленный профиль.

Почему Лондон тогда стал неожиданно ярким, будто смыли бумагу с переводной картинки? Темный кирпич словно отчистили, белую краску на окнах освежили, телефонные будки и автобусы засияли алой карамелькой — так, что хотелось лизнуть.

Откуда эта беспричинная радость, от которой я и сам взлетал вслед за ним по декорациям, и делал сальто, а он привычно ругал меня дураком, говоря о необходимости правильно подобранных упражнений и выматывающих тренировок?

Всё оборвал резкий хлопок. Нет, не выстрел — это бросили на стол тяжелый выпуск «Таймс». «Известный советский писатель-диссидент… в последнее время игравший в театре под псевдонимом… скончался от тяжелого отравления… предположительно укол отравленным зонтиком… агенты КГБ в центре Лондона…» Вот и всё. Похороны были почти тайными — во всяком случае, я о них узнал постфактум и мертвым его не видел.

Проклятый Альбус! Зачем ты написал эту пьесу? Зачем мы, черт побери, так старались сделать ее реальностью, поверить в эту реальность?!

С тех пор — никакого реализма, задрало. Женские роли в шекспировских пьесах, стенд-ап комик, клоун в цирке… Где меня только не носило.

А по ночам я читал бежевые книжечки издательства YMCA-Press с русско-английским словарем. Книжечки с незнакомой ранее фамилией на обложке, но с буквой «С.» перед ней.

Мы ничего не сделали, не успели. Ни понять друг друга так, как хотелось, ни победить мировое зло. Так, может, отгрызли небольшой кусочек. Ну это я скорее о себе, про его труды я не думаю, что они были напрасны.

Хотелось бы написать — успели стать ближе друг к другу, так, как могут быть близки двое, стоящие под одним зонтом плечом к плечу. Но я могу отвечать только за себя, да и за себя-то не могу, даже спустя столько лет. Я по-прежнему ничего не понимаю в жизни. Мне отчаянно не хватает Севера и его попыток приоткрыть завесу. Но, думаю, тут и он был бы бессилен. Пока мы здесь, у нас нет ответа на вопросы вроде тех, что мучили меня: что делать, когда душу так влечет к душе, во что должно вылиться это стремление? Но я по-прежнему разговариваю с ним, пусть и не ожидая услышать ответное слово.

Возможно, теперь бы он мне сказал так: знаете, Поттер, зачем мы вообще болеем? Всякие мелкие пакостные вирусы — инструмент эволюции человечества. С каждой так называемой простудой мы мутируем, обновляя генофонд. И та болезнь, о которой вы говорите — просто мутация души, переход ее в новое состояние. И чем больше таких увлечений, тем чаще обновляется душа, тем ярче горит. А я бы ему не поверил и продолжил искать бы смысл происходящего дальше. Возможно, экспериментальным путем.

А теперь я исполняю свой вечный ритуал. Выхожу к воде и раскрываю зонт. Опускаю веки и представляю его. Пусть сегодня я не в Лондоне, а на гастролях на континенте, в одной из северных стран, я их вечно путаю. Плоская равнина переходит в такое же плоское море, а то за скучной чертой горизонта смыкается с блеклым плоским небом, в котором совсем нет глубины. После его ухода все краски выцвели, телефонные будки облупились, автобусы снова покрылись копотью.

Зонт закрывает половину панорамы, но я всё равно вижу, как в дали, в туманной дымке вертит лопастями стайка этих современных ветряков. Они как тени, проступающие из другого мира. Белые тени — там же всё иначе.

Еле слышно скрипит песок. Чайка или просто ветер?

— Поттер, у вас не осталось от семидесятых парочки переводных картинок? Мне кажется, их теперь не достать ни за какие деньги. Миром правят наклейки. Никакой тайны. Предельная кричащая откровенность.

— А зачем вам? — отвечаю своей галлюцинации, не поворачивая головы.

— Хотел проверить, правильно ли я помню эффект. Посмотрите на небо!

Смотрю. Серые тучи на глазах становятся ярче. Может, дело в набирающих силу закатных лучах, а может, это оттого, что ручку зонта со мной вместе держит рука в черной перчатке, а моей щеки касается длинная седая прядь.

— Вы теперь играете в «Глобусе»? То, что его отстроили заново — хорошее дело.

— А вы не скажете, как некоторые, что это лишь декорация?

— Ну, я уверен, что вы, все вместе, актеры и зрители, делаете его настоящим. Своей верой или игрой — без разницы.

Поворачиваю голову и вижу лицо — одновременно старое и молодое. Вижу смеющиеся глаза. Не срез времени, а весь его объем и тепло.

Снова перевожу взгляд к ветрякам и, кажется, замечаю странную фигуру в лиловой мантии. Не то седоволосый старик, не то рыжебородый маг — отсюда фигурка выглядит совсем крошечной, да глаза слезятся. Но мне в самом деле без разницы.