Зомбе аушка 2

Так почему бы, действительно, просто не отдаться моменту? Будь, что будет.

Д а , А ц у ш и ?

***

Касание за касанием, поцелуй за поцелуем, словно бешеный танец или дикое животное, которое впервые выпустили на волю спустя годы за закрытой клеткой. Примерно так чувствовал себя Ацуши, пока эти пухлые губы вновь и вновь касались его лица. Сладко, так сладко и невероятно тепло в чужих объятиях, которые скачут по спине, что на секунду ты напрочь забываешь о том, что существуешь. И плевать уже на все: и на то, что они не знают друг друга, и на звуки за окном, и на резкую смену настроения Амелии. Просто плевать, ведь сейчас есть этот момент.

Накаджима не раз ощущал это чувство, не раз испытывал на себе, насколько крепкой может быть хватка в такие моменты. Но все равно, в каждое такое мгновение он ощущал те эмоции, то состояние, которое было у него в самый первый раз, когда его однажды решили одарить первым поцелуем. Жарко. Сладко. Приятно. Окрыляет настолько, что в этот момент думаешь, что способен на все.

Руки Накаджимы спускаются со спины девушки к талии, такой невероятно мягкой и до боли приятной. Руки обводят бока, сжимая теплую кожу на манеру массажа. Он чувствует каждый изгиб, ощущает кончиками пальцев эту дрожь и тихо так, про себя восхищается, насколько мягкая и нежная эта плоть. Насколько она прекрасная.

Движения Амелии такие же аккуратные и изящные, как и она сама. Её объятия казались такими невесомыми, ее поцелуи были такими короткими, но в то же время напористыми и желающими, что крышу просто сносило. А эти изгибы и плавность, когда она начинает ерзать и выгибать свою спину, прислоняясь грудью к нему слишком плотно, добивали Накаджиму окончательно.

Девушка обвивает его шею руками, ладонью гладя по белым и густым волосам. Ацуши обнимает ее сильнее, в последний раз касаясь губами ее уст, с громким мычанием отрываясь от нее. Это было волшебно. О, просто сказка.

—Ацуши... — Амелия с громким выдохом касается его щеки, большим пальцем гладя по коже.

—Да? — Накаджима в ожидании смотрит ей прямо в туманные глаза, руками поднимаясь обратно к спине, слегка задирая ее тонкую майку, чтобы задеть как можно больше пронстранства мягкой кожи.Сейчас...именно сейчас...почти...

—Ты...такой... — Она тянется к нему обратно, мягко целует в ухо, и тихо, снова так же томно и протяжно, шепчет. — Ты такой вкусный...

Я х о ч у т е б я с ъ е с т ь.

. . . . .

Ацуши на секунду встаёт в ступор.

—Что?

—Ты очень сладкий...ты... — Она издает глубокий восхищенный вздох, словно эти поцелуи были самым лучшим блюдом, которое Амелия когда-либо пробовала. — О, какой же ты вкусный...

Накаджима молчит, продолжая смотреть, как дама с воодушевлением терлась щекой об него, обхватывая его туловище вместе с руками.

На этом моменте, конечно, стоило бы задуматься и провести небольшую логическую цепочку с начала всех событий, ведь, по сути, эти фразы должны были показаться ему странными. Но Ацуши не был бы собой, если бы действительно начал об этом думать. Поэтому до него еще ничего не дошло. Он в процессе, пока что.

Хотя...оказавшись в том положении, в каком находится Накаджима сейчас, важно признать, что держится он достаточно стойко. Сложно даже представить, что было бы с ним, будь он моложе или еще глупее, чем есть на самом деле. Ну, это все издевки, конечно.

Надо ли говорить о том, что Ацуши совершенно не понимает намёков, поэтому единственное, что он смог сообразить, это лишь тихое:

— Это, конечно, приятно знать... спасибо?— Он отводит взгляд куда-то в сторону, пытаясь придумать, что сказать дальше в ответ на этот своеобразный комплимент, параллельно чувствуя, как Амелия постепенно тянется к его шее.

— Вкусный...сладкий... — Она медленно проводит холодным языком по горячей коже, вызывая лёгкую дрожь и тихий вздох вперемешку со звуком, чем-то похожим на приятный стон. Девушка оставляет мокрый поцелуй, захватывая пару участков шеи, продвигаясь чуть ниже. — Тёплый...м-м-м, какой же вкусный...

— Амелия? — Наконец в голове что-то щелкнуло, и Ацуши все-таки заметил это странное, откровенно напоминающее сумасшествие и маниакальность поведение, зацикленное на том, какой он сладкий. Может, это какая-то попытка флирта? У нее такой стиль проявления симпатии? Желание попробовать его на вкус, и...повторение одной и той же фразы? Люди разные бывают, конечно.

— Съем...ни кусочка не оставлю... — Амелия прижимается ближе, сжимая Ацуши сильнее. Её дыхание становилось холоднее и чаще, а движения все хаотичнее и беспорядочнее. Она дрожала и дергалась, словно ее кусали мелкие насекомые или у нее случились предсмертные конвульсии. Ацуши смотрит на ее руки, замечая странный, словно трупный оттенок кожи в зоне ее спины. Синий, почти фиолетовый, в каких-то местах даже зеленый или серый, как будто она утонула, наглоталась таблеток и ее прирезали разом, одновременно, не жалея и не сомневаясь в своих действиях. — Сожру.

И тут голова наконец начала работать. Накаджима вспомнил про все: про то, что случилось на улице, про то, почему она ворвалась в его дом, и, самое главное — укус. Да ну...

Ацуши резко отталкивает девушку от себя, прижимаясь к боковушке дивана.

А от прежней Амелии уже ничего не осталось.

Она громко кашляет, кряхтит, бьётся в той же предсмертной конвульсии, издавая такие звуки, которые не каждое животное способно воспроизвести. Девушка хватается за лицо, царапая его уже чёрными, местами сгнившими ногтями. Как она так быстро...? Амелия чувствует невыносимую боль, такую, будто ее подожгли заживо, облили бензином и оставили одну посреди пустоши над палящим солнцем. Ацуши видел это именно так. На диван капают капельки крови вперемешку со слезами и жидкостью непонятного происхождения.

А Ацуши так и сидит в ступоре. Он застыл, не понимая, что делать. Просто смотрит, в немом ужасе наблюдает, как Амелия постепенно превращается в то самое существо из фильмов, раздирает кожу до мяса и кричит, кашляет, будто бы плачет и сопротивляется.

Это оказалось реальным. Это оказалось вполне себе реальным.

Девушка убирает руки, а вместо лица там — месиво из кусков мёртвой кожи и мяса, крови, грязи и гноя, словно ее разъедало изнутри. Вместо глаз — лишь чёрные пятна без души, в которых можно было разглядеть собственное отражение и выражение тихого ужаса. Зубы и челюсть уже превратились в гнилую бездну с клыками, кровоточащими деснами и открытыми ранами с льющейся кровью и темно-зеленой жидкостью, которая напоминала слизь, медленно стекающую на диван вместо слюны. Они расположены хаотично, на разных уровнях, с разным наклоном и формой. И создавалось такое впечатление, что от такого ее рот больше не сможет закрыться.

Зрелище такое, будто смотришь на то, как уже полежавший труп поедают сотни личинок, но он все еще продолжает двигаться, находясь полностью в сознании. Возможно, где-то там, — внутри нее, — Действительно уже кто-то активно ползал, но он хотел бы, чтобы это все-таки было ложным предположением.

Амелия поднимает голову, устремляя свой животный и пустой взгляд прямиком на Ацуши, который все еще смирно сидел и ждал, что же произойдёт дальше.

Она сидела неподвижно, лишь изредка подергиваясь и слегка размахивая руками. Её рот был открыт, а глотка время от времени напрягалась, пытаясь что-то выдавить из себя. Но получалось лишь протяжное рычание, похожее на попытку закричать глубоко под водой вперемешку с ощущением оторванного языка, из-за которого все горло заливало густой кровью. И Накаджима уверен почти на все сто, что ей все еще ужасно больно и плохо, что она мучается в агонии, пытаясь сопротивляться или сохранять хоть крупицу своего разума. Но это было просто бесполезно и жалко, ведь теперь, вместо милой и невероятно красивой девушки, на которую хотелось смотреть вечность, перед Ацуши сидело лишь что-то, отдалённо похожее на ее чучело, которое перед этим сожгли и облили кислотой. Иначе это объяснить никак нельзя. Ужасное и до безумия печальное зрелище. А самое главное — это был уже конец. Её просто не спасти.

— Амелия...ты... — Накаджима все же находит в себе силы что-то сказать и выдавить из себя, не желая просто сидеть и смотреть на то, как его новая "подруга" медленно и верно гниёт, при этом глядя на него животными, полными голода и злости, глазами. Его чувства и эмоции невозможно передать словами. Это ступор, отчаянная попытка сохранять рассудок и осознавать, что на самом деле происходит перед ним, что происходит конкретно сейчас. Это непонимание собственных ощущений и полное отключение от реальности, которое служило своеобразной защитой от таких событий и подобных тяжёлых зрелищ. Вероятно, именно по этой причине он не помнит добрую часть своей жизни, проведя ее в розовых мечтах и затуманенном разуме, чтобы хоть как-то справиться с тем, что бьёт по его состоянию тяжёлым раскалённым молотом. И этот момент — эта картина перед глазами — не были исключением. Такой уж Ацуши был, так он справляется с этим. — Мне кажется, что ты слегка приболела...видимо...

....

Пауза. Возможно, занавес.

Ладно, ты просто идиот, Ацуши. Полный кретин.

Черт бы тебя побрал за твой язык.

И, возможно, все было бы нормально, она бы не сдвинулась с места, и ты, бестолковый, смог бы тихо сбежать или закрыться в другой комнате. Но, к сожалению, в такие моменты твой рот не способен заткнуться, а ты — действовать по существу без лишних комментариев.

Именно поэтому девушка, а вернее то, что отдалённо напоминало Амелию, резко и неожиданно для Накаджимы, пришла в дикую ярость, начав громко рычать и неряшливо размахивать руками. Разозлилась.

Она набрасывается на него, широко раскрывая рот в попытках укусить, ранить и растерзать неровными и острыми ногтями, приближаясь к самому лицу. Несмотря на то, что существо перед ним — почти труп, который не способен контролировать свои движения, разлагается и медленно разваливается, хватка у этого "монстра" была сильной, а напор и желание разорвать Ацуши на мелкие кусочки — еще сильнее.

Все, что успевает сделать Накаджима — это схватить ее за запястья, полностью ложась на диван, позволяя Амелии "взять верх". Не такого осёдланная он, конечно, ожидал сегодня. А девушка рычит, извивается, пытаясь дотянуться ртом и сжать горячую кожу в зоне недавнего поцелуя гнилыми зубами, чтобы оторвать и жадно съесть, обглодать до самых костей, не оставив после ничего.

По лицу Ацуши тонкой струей течет холодный пот, а глаза метаются по комнате, желая найти хотя бы что-то, чтобы отбиться он нее. Шутки шутками, но страх и ощущение скорой смерти все же настигли его, медленно сжирая изнутри и вызывая сильнейшую дрожь в руках, которая только мешала ему в этот момент. Хватка становилась все слабее, а гнилое месиво приближалось все ближе к лицу. Он чувствовал, как густая дорожка едкой слюны размазывалась по его одежде, впитываясь глубоко в ткань. Чувствовал кости и мясо, пока сжимал ее запястья, будто непонятную кашу, словно мертвая туша курицы, которую выкинули и оставили на несколько недель.

Амелия ерзала, дергалась и вздрагивала, громко смыкая челюсти. Она кричала, издавала звуки, словно драла глотку, в которую засыпали сотни лезвий. Было настолько громко, что уши Ацуши почти начали кровоточить, а из всего шума он улавливал лишь сильнейший писк и звон.

Картинка перед глазами начала плыть, а руки ужасно болеть от напряжения. Бывшая "Амелия" уже почти дотронулась застывшего лица, а смирение и желание просто позволить ей напасть все больше и больше казались ему не самой ужасной идеей.

Но какое-то необъяснимое чувство внутри все еще громко кричало сопротивляться, выкидывая все "неправильные" мысли в глубокую мусорку. Одним рывком Ацуши скидывает с себя полумертвое тело, а затем сам же скатывается на пол совсем рядом с тушей. Мигом он поднимается на ноги, на пару шагов отходя от дивана, параллельно спотыкаясь об небольшую деталь детского конструктора. Откуда здесь вообще эта деталь?! У него ведь даже конструктора не было никогда!

А гнилая туша все рычит, беспорядочными движениями пытаясь ухватиться за край прикроватного столика. Её движения все такие же резкие и неконтролируемые, будто сильные судороги. Она трясется и "дергается", поднимается, упираясь о деревянную поверхность, старательно пытаясь полноценно встать на ноги. И ей все же удаётся это сделать спустя несколько ощутимых хрустов больных костей и ужасно хлюпающих звуков испорченного мяса.

— Ты злишься на меня из-за моих слов? — Накаджима видит, как ее тело медленно покачивается из стороны в сторону, вот-вот готовясь рухнуть и развалиться на тысячи мелких кусочков. Глаза, все такие же пустые, будто бешеные, были устремлены прямо на него, показывая и раскрывая все намерения этой ходячей твари. Таких агрессивных глаз он не видел, кажется, никогда. — Расслабься! У меня есть несколько пачек успокоительного и жаропонижающего. Попьешь — и все мигом пройдет! Ты снова будешь такой же красивой, как и прежде!

После этих слов рычание только усилилось, а движения бывшей "Амелии" стали гораздо агрессивнее и напористее. Лучше уж тебе начать молчать, Ацуши.

— В смысле...ну...ты и сейчас красивая, в любом случае... — Он пятится назад, боковым зрением пытаясь найти путь к выходу. Рядом всего-лишь пара комнат, ведущих в тупик: туалет и кладовка. Маленькие помещения, откуда невозможно сбежать, где тебя непременно ждет смерть в комнатке, в которой едва возможно сделать три шага. Туда бежать уж точно не следует. — Не воспринимай это так близко к сердцу, Амелия...

Пара секунд, и гнилое месиво уже бежит к Ацуши, раскрывая отвратительную пасть настолько широко, что сквозь крик и рычание Накаджима смог услышать хруст челюсти, будто кто-то только что сломал пластиковую игрушку. Он громко вскрикивает, прижимая руки к груди. Глаза в миг начали осматривать все помещение, словно Ацуши видел эту комнату в первый раз. Вокруг — ничего, что могло бы ему помочь отбиться от нее и выиграть время для побега. А ведь она бежит, решительно, быстро и крайне агрессивно.

И на этом моменте в горле действительно застрял большой кусок смеси паники и страха, что все вот-вот может закончиться, так просто взять и оборваться в момент, если он ничего сейчас не сделает, если не сообразит дырявой головой план побега, хоть что-то, что могло бы сейчас помочь ему вырваться из оков смерти. Он так и чувствовал, как она стоит прямо за ним с косой, воодушевленно наблюдая за тем, как Накаджима беспомощно вжался в стену перед ходячим трупом.

Справа — дверь, ведущая в туалет, слева — в кладовку. Ощущалось это, будто выбор без выбора. Пойдешь в одно место — будешь зажат и убит, пойдешь в другое — все равно будешь зажат и убит. Ну, а что еще остается делать? Либо бежать хоть куда-то, либо смириться и чувствовать адскую боль от рвущейся плоти. Ацуши, вероятно, второй вариант не особо устраивает.

Именно поэтому в момент, когда разъяренная девушка бросается на него, Накаджима резко срывается с места, забегая в комнату, находившуюся справа от него. Он быстро закрывает дверь на щеколду, слыша снаружи громкий стук по стене — ударилась, — а затем и нечеловеческие звуки возмущения, будто бешеная псина воет от боли.

Ацуши смотрит на свои руки, а они трясутся так, как никогда в жизни не тряслись. Он не помнит ни одного раза, когда его настолько сильно — до дрожи — накрывала паника и животный страх за свою жизнь. Он смотрит в зеркало, а там — просто бледное пятно, почти что белое, будто его только что искупали в мелу. Зрачки непроизвольно трясутся точно так же, как и все его тело, а на лице лишь пелена шока и непонимание происходящего. Не спит ли он сейчас? Действительно ли это происходит наяву? Хотелось бы сейчас придумать какую-то глупую, до боли несмешную шутку. Ацуши упирается руками об раковину, глубоко вбирая воздух в легкие.

Нет. Шутку здесь придумать не получится. Голова не соображает совершенно, а тут еще и Амелия начала ломиться внутрь. В другой раз...в другой раз...

....

Что-что Амелия сейчас делает?

По ушам в миг ударил громкий звук непрерывных стуков в дверь. Ацуши быстро поворачивает голову и видит, как слабая щеколда начала шататься, вот-вот готовясь упасть и открыть этому чудовищу путь к заветному "блюду". Дверь тоже совсем скоро слетит с петель от бесконечных ударов по дереву, и Накаджтма снова глазами ищет что-то, что могло бы ему помочь.

А туалет ведь маленький, почти что пустой. Единственное, что у него сейчас было — это лишь пара полотенец среднего размера, стаканчик с зубной щёткой и невкусной пастой рядом, жидкое мыло и самый дешёвый освежитель воздуха, который он только смог найти в магазине и купить на почти что последние деньги. Обидно, кстати! Он ведь им даже не пользуется.

А Амелия все стучит, ломится, царапая дверь сколотыми ногтями, выводит из строя и без того хрупкое дерево, которое держалось на петлях лишь с помощью силы собственной воли. А ведь когда-то Ацуши хотел поменять на ней замок и привести в нормальное состояние. Есть ли смысл сейчас радоваться за сэкономленные деньги или корить себя за то, что так этого и не сделал? Возможно, оба варианта имеют место быть.

В конце концов, слабая дверка с не менее слабой щеколдой, не выдерживают напора, и ходячая мертвечина все же пробирается внутрь маленькой, почти что тесной комнатки, встречаясь с Наккаджимой взглядами. В ее глазах — ярость и чёрная пустота, пугающая дыра, в который было четко видно собственное отражение. В его глазах — страх и непонимание, паника, животное ощущение ужаса от осознания, что убежать может не получиться.

Сейчас у него есть лишь считанные секунды, чтобы сообразить, что делать до тех пор, пока она не доберётся до его слащавого лица и не сожрёт, оставив лишь косточки с ошметками красного мяса. Не опять, а снова. Он будет прокручивать это в голове до того момента, пока его не начнет тошнить. Хотя, до сих пор ему неясно, по какому принципу мертвецы выбирают, кого есть, а кого превратить в такого же ходячего трупа. Интересно, как это работает? В подкастах и видео-рассуждениях почти никогда не затрагивалась это тема, а ведь неплохая вещь для обсуждения же. В любом случае, он бы не хотел сейчас это проверять.

Ацуши на мгновение закрывает глаза, и в момент все останавливается, будто замедляется во времени и застывает кадром из какого-нибудь дешёвого тёмного фильма. Именно тёмного, потому что в таком кино, по ощущениям, никогда не могут настроить хороший свет. Он поворачивает голову, и первое, что смогло зацепить его — белый и матовый ободок от глянцевого унитаза, который показался ему достаточно тяжёлым для того, чтобы воспользоваться им в деле, для которого он никогда не был предназначен. Руки в миг хватаются за него, безжалостно и с характерным хрустом отрывая его от места, где он должен быть. Адреналин и сильнейший страх в груди все-таки сделали свое дело, ведь Накаджима абсолютно не уверен, что смог бы оторвать его в обычный день "просто так".

А потом все произошло слишком быстро: настолько, что Ацуши не успел сообразить совершенно ничего, будто он на секунду только что впал в транс. На полу — тело с пробитым черепом, а в руках — ободок, испачканный в чужой крови, перемешанной с гноем и непонятного происхождения жидкостью, которая тонкой струей стекала на дешёвые мягкие тапочки.

— Амелия? — Накаджима задаёт вопрос в пустоту и аккуратно наклоняется к телу, бездыханно лежащему на холодном полу. Хотелось убедиться, что она действительно покинула этот мир и не собирается больше терроризировать его. Приглядевшись к голове, его взору предстала картинка, которая врезалась ему в память, казалось, навсегда. Вместо черепа на ней красовались лишь мелкие осколки и неровные срубы с трещинами, а остатки и без того сгнившего мозга располагались на холодном полу, растекаясь в густую лужицу интересной формы. Ацуши бы предположил, что она похожа на зайца. Её голова выглядела так, будто это небольшая миска, наполненная гноем и слизью, или сгнивший кокос, который сбросили с большой высоты. Лицо изуродовано, кости торчат из согнутых конечностей, рот неприлично широко открыт, а тело лежит в самой неестественной позе, которую он только видел. Боже, он уже и забыл, как она выглядела на самом деле. Из памяти напрочь стёрлись все изящные черты ее лица: тёплая улыбка сменилась на беспорядочное и мерзкое нечто, выразительные глаза на чёрные пятна, а красивые, невероятно привлекательные бедра на кровавые дырки и трупную кожу.

Ацуши медленно перешагивает "мёртвой труп", бросая где-то рядом уже грязный ободок и выходя из небольшой комнатки. Время близится к ночи, и свет в квартире заметно начал становиться темнее, а предметы в комнате стали сливаться с общей обстановкой.

Накаджима останавливается совсем рядом с диваном, резко прислоняя ладонь к горячей щеке:

— Что это, сука, только что было ?! — Он снова кричит в пустоту, пытаясь осознать, а главное переварить то, что произошло сейчас. В его голове не складывается ничего, мыслей было так много, что все разом смешалось в клубок вопросов, на которые не было никаких ответов. — Я что, в каком-то фильме нахожусь? Почему никто о съёмках не предупредил?

Хотелось бы, конечно, чтобы это было действительно так, но нет, Ацуши, ты не в фильме и не во сне. Это вполне себе реально, и это происходит сейчас, с тобой.

И, о боже, поблагодари кого-нибудь за то, что у вас так ничего и не случилось. Кто знает, как это ваше "заражение" работает.

*****

А теперь заново.

Все то же первое апреля, все те же семь часов вечера.

Дверь большого престижного здания резко и непривычно быстро распахивается.

— Подавитесь вы со своими проектами! — Кидает Акутагава на выходе из колледжа, в котором только что активно защищал свою идею для нового проекта. — Если вам так надо — сами отсиживайтесь в своих кабинетах и строчите свой бред! Я умываю руки!

Вслед ему что-то кричат, но он внимания обращать уже не собирается. Злости просто не хватает.

Как же бесит!

Эти переговоры, эти идеи и согласования с текстом, эти преподаватели, у которых в голове, по ощущениям, не мозги, а сгусток жвачки — все это достало. Сначала говорят, что все хорошо, а потом просят снести половину готовой работы, потому что, видете ли, "с первого раза не разглядели ошибки". Да пошли вы все в задницу, ей-богу! Как будто Акутагаве так этот проект нужен.

И дело даже не в том, что между ним и его учителями висят напряжённые отношения. Дело в том, что они по сути своей люди отвратительные. Рюноске