Золотые пески
— Приятно слышать. Даже если это просто вежливость.
— Я не умею быть вежливым, — ответил Чонгук. — Я умею быть правдивым.
Тэхён засмеялся. Смех был тёплым, даже немного хриплым, и Чонгук почувствовал, как что-то дрогнуло внутри. Давно не дрожало.
— Тогда я поверю, — сказал Тэхён. И спросил: — Вы каждый день здесь гуляете?
— Да.
— Мы могли встретиться раньше.
— Могли, — согласился Чонгук. — Но я не ходил до пирса. Ходил по набережной. Мимо ларьков.
— А я рисую только здесь. Тут лучший свет.
Они посмотрели на море. Волны били о сваи, чайки орали над головой, ветер трепал волосы Тэхёна, и тот не убирал чёлку, а просто щурился, и это выглядело до неприличия красиво.
Чонгук понял, что смотрит дольше, чем положено. И что ему не хочется уходить.
— Вы завтра придёте? — спросил он.
Тэхён моргнул. Вопрос был неожиданным. Слишком прямым.
— Наверное, да. У меня ещё два дня здесь.
— Тогда увидимся, — сказал Чонгук и развернулся.
Он ушёл, не оборачиваясь. Но на спине, между лопаток, горело ощущение чужого взгляда.
На следующее утро Тэхён проснулся с мыслью, что идти на пирс глупо. Он не знает этого человека. Он старше. Он явно не из его круга. Зачем? Но руки сами собрали блокнот, карандаши, бутылку воды. И ноги понесли к морю.
Чонгук уже сидел на пирсе.
Он не просто стоял а он сидел на деревянных досках, не боясь испачкать дорогие брюки, держал в руках бумажный стаканчик и смотрел на горизонт. Увидев Тэхёна, он не встал, не улыбнулся, только кивнул:
— Я боялся, что вы не придёте.
— Почему?
— Потому что я не умею знакомиться. Но я хотел увидеть вас снова.
Тэхён сел рядом. Расстояние было неприличным для незнакомцев, меньше метра. Он не отодвинулся.
— Вы странный, — сказал он.
— Мне часто говорят, — согласился Чонгук. — Мои жёны, мои партнёры, мои психологи. Но меня это никогда не смущало.
— Вы говорите о себе как о чужом.
— Потому что я не знаю себя без бизнеса. А здесь, в Болгарии, я никто. Мне это нравится.
Тэхён раскрыл блокнот и начал рисовать. Не небо и море... профиль Чонгука. Красивый нос, сжатые губы, линия челюсти, которая выдавала напряжение даже сейчас, когда он «отдыхал».
— Я не говорил, что можно рисовать меня, — заметил Чонгук.
— Вы не запрещали.
— Дерзко.
— Думаю, вы это уважаете.
Чонгук замолчал. Но не ушёл. И даже повернул голову так, чтобы Тэхён мог видеть его лицо лучше.
Они проговорили три часа.
Тэхён рассказывал про свои проекты, про жилые дома, которые должны были стать умными, про экологические материалы, про мечту построить здание, которое не будет мешать небу. Говорил с огнём в глазах, жестикулировал, пачкал пальцы грифелем и не замечал этого. Чонгук слушал. Молча. И смотрел так, будто видел перед собой не начинающего архитектора, а уже готовый шедевр.
— Вы меня слушаете, — заметил Тэхён вдруг, смутившись.
— А что мне остаётся? Вы красиво говорите.
— Я говорю о бетоне и стекле.
— Вы говорите о жизни, — поправил Чонгук. — О том, что вас волнует. А это редкость. Люди обычно говорят о том, что должно их волновать. Вы — нет.
Тэхён опустил карандаш и посмотрел прямо в глаза Чонгуку. Серьёзно. Взросло. Так, будто считывал его тоже.
— А вы о чём молчите?
Чонгук усмехнулся.
— Обо всём.
— Расскажите.
— Зачем?
— Чтобы я вас понял.
Чонгук отвернулся к морю. Долго молчал. А потом сказал — ровно, без надрыва:
— Я построил империю. У меня три тысячи сотрудников. Я могу купить этот курорт целиком, и мне это обойдётся как цена одной плохой недели. Но я не помню, когда в последний раз кто-то просто сидел со мной и не просил денег, контрактов, встреч, подписей, рекомендаций. Вы ничего не просите. Это пугает.
— Я прошу только быть с вами, — сказал Тэхён. И сам испугался своих слов.
Повисла тишина. Ветер стих, будто тоже слушал.
Чонгук медленно повернул голову. В его глазах Тэхён увидел то, чего не ждал: страх. Настоящий, живой страх мужчины, который привык контролировать всё, но не мог контролировать это.
— Мы не должны, — сказал Чонгук.
— Знаю.
— Ты в два раза младше.
— В полтора. Мне двадцать восемь, вам тридцать девять.
— Это всё ещё разница.