Золотое марево синих чернил

Художник во всем оперении

Максим Атаянц

Я был советским студентом второй половины восьмидесятых: стипендия сорок рублей плюс пятьдесят-шестьдесят присылали родители, — не так уж и мало, если вдуматься. А на Невском — в конце прекрасного здания с белой колоннадой, где находилась кондитерская Вольфа и Беранже, в которой Пушкин встретился с Данзасом перед дуэлью, — в то время была «Старая книга», один из главных ленинградских букинистических. 

Маленькая гравюра, сантиметров 12 на 15, совершенно поразила меня. Я немедленно купил ее — рублей, как помнится, за двадцать.

Она попала на прилавок благодаря чрезмерной квалификации, как это тогда называлось, товароведа. Он решил, что подпись Piranesi F. означает, что автор — не Джованни Баттиста Пиранези, а сын его Франческо, — и стоить это должно недорого. Хотя F. — это всего-навсего fecit (с итальянского: Пиранези сделал). 

Благодаря этому странному стечению обстоятельств у меня, мальчика из Рязани, был разрушен важный барьер в голове, а именно — представление о том, что у советского человека не может оказаться в руках что-то, что он привык видеть в музее. 

Дорого или недорого, но может. 

Рука и ручка

Сегодня я испытываю особенную благодарность к собственным чертежно-рисовальным инструментам. Поскольку большинство своих рисунков я уже много лет рисую перьевыми ручками, я помню их все. У хорошего графика связка руки и инструмента должна быть как у классического музыканта-исполнителя. Для координации и точности важна отзывчивость вот этой связки — чернила, бумага и ручка. В ранние времена я покупал по пять-шесть ручек, из них выживали, то есть подходили мне две — и становились на несколько лет инструментом безупречного служения.

Иногда я их теряю. Иногда ручка падает пером вниз и становится непригодной. Иногда — мистически исчезает и столь же мистически находится. 

Сейчас перьевые ручки вышли из употребления почти полностью, мало кто пользуется ими. Это или дешевые ручки для постановки почерка у детей, или ручки с плоскими перьями. Или, напротив, пафосные — невозможно удержать в руках — безобразно дорогие изделия для того, чтобы громогласно подписать три раза в год какую-нибудь бумагу — а чаще их просто передаривают. У меня есть одна такая монструозная. Я потом посмотрел ее цену, это было освежающе: стоит примерно как машина. Совершенно безвкусная история. Не скажу, кто подарил, но это было от чистого сердца. 

Прежде, когда перьями широко пользовались для письма, extra fine (супертонкое перо) было гораздо тоньше, чем то, что сейчас идет под этим названием. Сейчас это людям не нужно. Но в Риме есть магазинчик, который держит фанат, и у него можно купить, например, неиспользованную ручку выпуска середины 1950-х (тоже, конечно, будет недешево). Здесь интересная коллизия: тогдашние ручки не созданы для перелета на самолетах, у них недостаточная степень герметичности, чернила вытекают, — и их нужно опустошать перед полетом.

Ручки были всякие, и монбланы, и паркеры, но последнее время я пользуюсь японскими: они сделаны по европейскому образцу, но лучше качеством. Такое случается: именно для письма и для фото японское лучше прочего — и фотоаппараты у меня тоже японские. (Я помню все свои фотоаппараты — начиная со «Смены-8М» в детстве — и ни разу не продал ни одного. И они тоже никогда не подводили меня, даже в разного рода военной и полувоенной обстановке, даже в Марокко, когда я упал с трехметровой высоты в яму на камни — стекло монитора разбилось, но камера продолжала снимать.)

И еще один сорт перьевой ручки мне памятен: из провинциальных советских почтовых отделений середины семидесятых. Там на столах лежали такие квитанции из дешевой, как промокашка, бумаги — и перьевые ручки, у которых перо при нажатии или падении расходилось усиками — как у таракана, на которого кто-то надавил сверху. 

А чернила были синие. Но если они застывали — сверху появлялось удивительное золотое марево, как у жука-бронзовки на спине.

Офорт, еще офорт...

Гравюра Пиранези висит сейчас за моей спиной, и я не могу не вспомнить гравировальные инструменты — интересные, странно выглядящие. У всякого порядочного человека, работающего в технике офорта, должна была быть медная пластина, и ответственный художник полирует ее самолично — краешки должны быть скруглены, чтобы потом под сильнейшим давлением офортного вала не рвалась бумага. А потом — кислотоупорный лак, который в советское время нужно было варить самому, покупая экзотические ингредиенты: зеленое мыло, садовый вар (для обработки черенков при посадке)... 

И, конечно, рисовать по этому лаку офортными иглами. 

Офортные иглы, резцы и гладилки изготавливали в инструментальных цехах оборонных заводов и торговали ими из-под полы. Получившийся рисунок, золотой на черном фоне, нужно было травить хлорным железом или азотной кислотой — банка с которой стоит у меня где-то на подоконнике в тайном месте.

Пиранези, собственно, делал совершенно то же самое, только с привычной для него виртуозностью. Та самая гравюра изображает античный цирк, точнее, фантасмагорическую его реконструкцию. Уходящие в перспективу обелиски, саркофаги, статуи, пирамиды и витые колонны тесно заполняют весь лист, но он прозрачен и пронизан воздухом — такова магия штриха, которой я и сейчас, спустя тридцать шесть лет с тех пор, как впервые взял его в руки, продолжаю учиться.