Золото креста

  Петербургский вечер, словно плотная сизая вуаль, окутал окна Зимнего дворца. В личных покоях императора Николая Павловича витал аромат воска, старинных фолиантов и легкое, но неизменное облако его любимого одеколона. На массивном письменном столе, погребенном под картами, проектами и донесениями, трепетали две свечи, отбрасывая причудливые тени на высокий лоб и суровые складки у рта самодержца.

  Стук в дверь прозвучал твердо, почти механически, но отточенно до безупречного ритма.

  — Войдите.

  В проеме возникла прямая, как натянутая струна, фигура шефа жандармов и главного начальника Третьего отделения – генерала от кавалерии Александра Христофоровича Бенкендорфа. Его вицмундир сидел безукоризненно, а взгляд, острый и проницательный, уже скользил по покоям, выискивая признаки крамолы.

  — Ваше Императорское Величество. Вы требовали меня.

  Николай отложил перо, изучая предмет проницательным, усталым взглядом. Свечной свет играл на золоте массивного креста, покоившегося поверх просторной домашней блузы императора.

  — Александр Христофорович. Подойдите. Отчет по делам Третьего отделения и состояния литературных кружков.

  Бенкендорф приблизился к столу и извлек из портфеля аккуратно переплетенную папку.

  — Все материалы, как вы и изволили приказать.

  Император принял папку, не открывая.

  — И ваше мнение? Оставьте бумаги. Лично ваше, — взгляд государя пытливо взметнулся на лицо жандарма, руки машинально сложились плотным замком на груди.

  — Мое мнение, Государь, что зараза вольнодумства, хоть и локализована, но не искоренена. Требуются превентивные меры…

  — Почва благодатна, — перебил его Николай, не отводя холодных голубых глаз. — А воздух? Не слишком ли он… свободен в моей империи, Александр Христофорович?

  Бенкендорф почувствовал, как привычное напряжение сдавливает виски.

  — Воздух подвластен вам, Государь. Мы лишь следим, чтобы им не отравились неокрепшие умы.

  — «Мы», — тихо повторил Николай. Он поднялся и прошелся к окну. — А вы сами, Саша? Вы когда-нибудь чувствуете… недостаток этого воздуха?

  Титул уступил место имени. Тон стал приглушенным, лишенным официальности. Бенкендорф промолчал. Он понимал, что это ловушка. Самая опасная из всех.

  Николай обернулся. Свеча освещала его теперь сбоку, вычерчивая резкие линии скул.

  — Снимите мундир, Александр. Здесь жарко.

  — Государь, я…

  — Снимите. Это не приказ императора. Это просьба. Не хочу, чтобы вы отвлекались на... духоту.

  Бенкендорф медленно расстегнул пуговицы. Тяжелая ткань, расшитая серебром, с глухим шорохом упала на спинку стула. Без этой брони он казался беззащитным.

  Николай приблизился. Теперь между ними оставалось не больше шага.

  — Я устал от этих отчетов, Саша. Устал от вечной необходимости быть… монументом. На миг. Всего на миг.

  Его рука поднялась. Пальцы дрогнули и коснулись острой скулы Александра.

  — Вы единственный, кто не смотрит на меня как на икону. Кто видит… трещины в граните.

  — Государь…

  — Коля, — поправил Николай Павлович. И его пальцы скользнули выше, к воротнику полотняной рубашки, касаясь кожи шеи. — Здесь, в этих стенах, только ты и я. Никого больше.

  Он сделал последний шаг. Запах одеколона, кожи и усталости смешался. Николай наклонил голову, и его губы, сухие и горячие, коснулись сначала щеки, потом нашли уголок губ Александра Христофоровича.

  Это был не поцелуй, а вопрос. И разрешение.

  Бенкендорф замер на краю пропасти. А потом, с тихим, едва слышным стоном, ответил. Его руки вцепились в складки просторной блузы императора, притягивая его ближе, чувствуя под тканью твердые мышцы и бешеный стук сердца.

  — Теперь, — прошептал Николай, разорвав поцелуй и ведя за собой Александра от стола к широкому кожаному дивану, — никаких докладов. Никакого «Вашего Величества».

  Повалив Александра на ложе, Романов удобно расположился на бёдрах возлюбленного, углубляя поцелуй, ныряя в омут нежности. Губы скользнули вниз по линии челюсти, лаская каждый изгиб, пока не достигли трепетного кадыка. Лёгкие засосы, словно метки собственника, расцвели на нежной коже изгиба шеи. Саша не успел и глазом моргнуть, как чужая рука уверенно скользнула под форменные синие брюки.

  — Я скоро начну думать, что у вас зависимость, — выдохнул Бенкендорф, запрокидывая голову.

  — От тебя? Да, моя зависимость – не секрет, — голос Николая звучал приглушенно, его губы скользили по ключице.

  — Не от меня, а от… ммх, Николай!

  — Я весь во внимании, любовь моя.

  Умелые, сильные пальцы уверенно ласкали уже возбуждённый член, то плавно скользя вверх и вниз, то задерживаясь большим пальцем на головке, растирая первые капли предэякулята. Не сбавляя темпа, Николай приблизился настолько, что его украшение, выбившееся из-под нательной рубашки, оказалось у лица любовника. Он подался вперед для поцелуя, но золотая цепь предательски скользнула вниз по шее, и массивный крест неуклюже ткнулся прямо в приоткрытые, влажные от предвкушения и частого дыхания губы Бенкендорфа.

  — Николай… — ледяное прикосновение распятия обожгло кожу, словно плеснуло холодной водой, слегка отрезвляя разум, затуманенный похотью. — Кажется, это грехопадение не для взора Христова…

  — Верно, ведь только одно божество достойно лицезреть твой грех, Александр, — бархатное мурлыканье и самоуверенный тон Романова заставили Александра судорожно вцепиться руками в чужие плечи, нашаривая замок ненавистной цепочки.

  Резким движением Саша расстегнул замок, освобождая шею Николая от тяжкого золотого бремени, откидывая его в сторону. Украшение ловко упало на стол, поверх злосчастной папки. Символы власти и веры легли на символы страха и контроля. Николай Павлович улыбнулся в быстрый поцелуй.

  — Вот теперь все правильно, — прошептал Бенкендорф, вновь припадая к губам возлюбленного, отнимая у него остатки кислорода.

  Ласки становились все более требовательными и настойчивыми. Николай полностью взял инициативу на себя, медленно и дразняще проводя влажным языком по шее, спускаясь ниже, к груди, оставляя за собой дорожку мурашек и красных отметин.

  — Коль, прошу… — выдохнул Бенкендорф, чувствуя, как его тело дрожит от желания.

  Романов усмехнулся, предвкушая наслаждение. Он опустился ниже, обхватывая губами твердый сосок, поглаживая поясницу партнёра. Саша выгнулся в спине, издавая стон, полный муки и восторга. Николай чувствовал, как Александр сдается, полностью отдаваясь во власть его желания.

  Вскоре комната наполнилась стонами и хриплыми вздохами. Два обнаженных тела сплелись в едином порыве страсти, забывая об империи, долге и тяжелом золоте, оставшемся лежать на столе среди бумаг о заговорах. Остался лишь жар, доверие и та единственная правда, что существовала между ними за закрытыми дверями.

  Позже, когда в окна уже пробивался сизый свет петербургского утра, они лежали в молчании. Николай, прижавшись лбом к плечу Александра, водил пальцами по его груди, по старому шраму.

  — Я велю переплавить его, — тихо сказал он.

  — Что? — Бенкендорф повернул голову.

  — Крест. На пару простых перстней. Без всякой символики. Чтобы никто не знал. Только мы.

  Александр молчал, глядя в потолок. Он думал о том, что перстень – это тоже символ. Но символ связи, а не власти. Кольцо, замкнутое в себе.

  — Как прикажете, — наконец произнес он, и в его голосе снова зазвучали привычные, служебные интонации. Утро наступало. Императору пора было возвращаться в свои покои. Шефу жандармов – к делам.

  Но пока он чувствовал тепло тела рядом и легкое касание губ у своего виска. И этого было достаточно, чтобы встретить новый день.

  Николай лениво скользнул с дивана, нащупывая свою блузу. Одеваясь, он на мгновение замер, глядя на задремавшего Александра. Лицо его было спокойным, без привычной маски настороженности. Морщины у глаз казались мягче, почти незаметными. Император коснулся его щеки, словно боясь разбудить, и двинулся к двери.

  В коридоре его уже ждал адъютант. Николай окинул его взглядом, полным усталости, и махнул рукой. Разговоры – потом. Сейчас ему необходимо было смыть с себя запах ночи и вернуться в привычный мундир власти.

  Бенкендорф нехотя проснулся от легкого холода. В комнате стоял туманный предрассветный свет. Он неловко потянулся, чувствуя приятную ноющую боль в мышцах. Взгляд упал на золотой крест, все так же лежащий на папке с докладами. В памяти всплыли ночные объятия, жар поцелуев, шепот признаний. И тихая просьба о перстнях. Александр вздохнул. Символы, символы… Империя держалась на них, как корабль на якорях.

  Поднявшись, он накинул собственную рубаху и подошел к окну. Петербург просыпался. На улицах уже мелькали первые прохожие, из труб поднимался дым. Жизнь продолжалась, независимо от того, что происходило за закрытыми дверями дворца. Он опустил взгляд на свои руки, на свои пальцы. Скоро здесь будет кольцо. Знак. Тайна. Напоминание о том, что даже в самом сердце империи есть место для… чего? Любви? Слабости? Искренности? Александр Христофорович не знал ответа. Но он знал, что будет носить этот перстень, как носил свой мундир. С честью.