Зной.

Небо над Рио было раскалённым, будто плавилось прямо над их головами. Жёлтое, как манго, горячее, как сковорода. Воздух вибрировал от солнечных бликов и грохота музыки, что доносилась откуда-то с набережной — самба, реггетон, глухие удары батукады в груди. Здесь даже ветер был ленивым, будто сам не хотел шевелиться без необходимости.

Тэхён шёл босиком по промокшему асфальту, где тень от пальм казалась единственным спасением. Его шорты едва касались середины бедра, а белая рубашка липла к спине от пота, распахнутая почти до пояса. Он медленно пил холодный сок маракуйи, цедя через трубочку, и чувствовал, как каждая капля оживляет его изнутри.

— Ты снова сгоришь, — голос Чонгука донёсся сзади, низкий и ленивый, как вечер над океаном.

Тэхён обернулся.

— И что? — ухмыльнулся. — Может, мне нравится быть горячим.

Чонгук посмотрел на него с прищуром, не спеша. Он был в белой майке, насквозь мокрой, так что каждая линия мускулов, каждая капля пота на шее была как картина. На лице — капля кокосовой воды, которую он только что пил прямо из ореха. Он не вытирал её.

— Нравится быть горячим, а потом жаловаться мне всю ночь, как печёт плечо?

Тэхён усмехнулся и сделал ещё один глоток сока.

— Я не жалуюсь. Я просто… делюсь.

Их пальцы почти касались друг друга, когда они шли вдоль пляжа. Волны разбивались где-то рядом, дети визжали, мимо проехал парень на скейте, оставив за собой след пыли и запаха дешёвого парфюма. Из киоска пахло жареным сыром, маслом и фруктами, и музыка звучала, как будто ей не нужен был ни текст, ни смысл — она была о теле, о движении, о дыхании.

— Здесь все как будто ничего не боятся, — тихо сказал Тэхён, глядя в сторону океана. — Как будто всё можно.

— Потому что здесь и правда всё можно, — ответил Чонгук, остановившись. Его рука коснулась талии Тэхёна. Сначала невинно, мимолётно. Но жара делала любое прикосновение слишком настоящим.

— Даже это? — шепнул Тэхён, глядя в глаза.

— Особенно это, — сказал Чонгук.

Они пошли дальше, вдоль пляжа. Солнце пекло, мир казался далёким, и вся их жизнь сейчас уместилась в этих шагах, в этих мокрых майках, в солёных губах сока маракуйи, в одном жарком дне в Рио, где можно было быть собой.

Солнце катилась к горизонту, окрашивая небо в цвета персика и золота. Воздух стал тяжелее — не от жары, а от предвкушения. Город гудел, как пчелиный улей, и чем темнее становилось, тем ярче зажигались огни. Флажки, фонари, гирлянды, огоньки на шеях танцующих — всё светилось, всё пульсировало.

Тэхён стоял на ступенях старого дома в районе Лапа. Там, где музыка не смолкала никогда, а стены были разрисованы граффити и поцелуями. На нём была яркая рубашка, узлы на запястьях из лент, и тело будто впитывало каждую вибрацию басов.

— Повернись, — сказал Чонгук, подойдя к нему сзади. У него в руках были маски — карнавальные, блестящие, абсурдные. Он надел одну Тэхёну, с перьями и золотыми завитками.

— Что это за птица? — усмехнулся тот.

— Та, что вылетает на свободу только раз в году, — ответил Чонгук, и в его голосе что-то дрогнуло.

Они пошли сквозь толпу. Музыка захватывала. Ритм в груди, люди везде — улыбаются, поют, кто-то пританцовывает в одиночку, кто-то обнимает незнакомцев. Всё как в горячечном сне, только настоящий, до дрожи.

Тэхён танцевал. Сначала неуверенно, потом смелее. Он поддался ритму, телу, воздуху. Его руки были подняты вверх, движения — плавные, жаркие, влажные от жары и дыхания. Он забыл, кто он. Забыл, чей он. Только ощущение, что Чонгук рядом. Всегда рядом. Даже если не касается.

Потом их глаза встретились. Чонгук стоял чуть поодаль, без маски, но с тем самым взглядом. Тот, от которого у Тэхёна всегда перехватывало дыхание — голодный, как будто он был единственным человеком в комнате, полном огней и танцев.

Тэхён подошёл.

Они не говорили. Музыка делала всё за них.

Чонгук взял его за руку, крепко, будто якорь в этой хаотичной ночи. Их пальцы переплелись, и в этом прикосновении было больше смысла, чем в любых словах.

— Мы останемся? — спросил Тэхён, почти не слышно.

— Нет, — ответил Чонгук, прижимаясь лбом. — Мы не можем.

Тэхён молчал. Он знал.Но всё равно надеялся.

— Но мы можем танцевать, пока не взойдёт солнце.

И они танцевали.

Среди света, среди тел, среди криков, что доносились с карнавальной сцены. Мир стал далёким. Вся их реальность была здесь: в прикосновениях сквозь ткань, в влажной коже, в взгляде, полном того, что не говорилось вслух.

Лето было их. Пока длилось